Русская жизнь
Новости издательстваО журналеПодписка на журналГде купить журналАрхив
  
НАСУЩНОЕ
Драмы
Хроники
БЫЛОЕ
«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»
Топоров Адриан 
Зоил сермяжный и посконный

Бахарева Мария 
По Садовому кольцу

ДУМЫ
Кагарлицкий Борис 
Cчет на миллионы

Долгинова Евгения 
Несвятая простота

ОБРАЗЫ
Ипполитов Аркадий 
Ожидатели Августа

Воденников Дмитрий 
О счастье

Харитонов Михаил 
Кассандра

Данилов Дмитрий 
Пузыри бытия

Парамонов Борис 
Шансон рюсс

ЛИЦА
Кашин Олег 
«Настоящий диссидент, только русский»

ГРАЖДАНСТВО
Долгинова Евгения 
Похожие на домашних

Толстая Наталья 
Дар Круковского

ВОИНСТВО
Храмчихин Александр 
Непотопляемый

МЕЩАНСТВО
Пищикова Евгения 
Очередь

ХУДОЖЕСТВО
Проскурин Олег 
Посмертное братство

Быков Дмитрий 
Могу

БЫЛОЕ Москва
на главную 10 сентября 2008 года

В мир — бах

Судьба Якова Фишмана


Доктор химии
В субботу 6 июля 1918 года, около трех часов пополудни, в двухэтажном особняке сахарозаводчика фон Берга в Денежном переулке, вблизи московского Арбата, прогремел оглушительный взрыв... Пройдет немного времени, и Велимир Хлебников напишет в «Плоскости XVIII» поэмы «Зангези»:

Было проделано чудо жестокости,
Въелось железо человечеству до кости,
Пушки отдыхали лишь по воскресеньям,
Ружья воткнуть казалось спасеньем.
Приказ грозе и тишине,
Германский меч был в вышине.
И когда мир приехал у какого-то договора на горбах
Через три в пятой
Был убит эсером Мирбах.

Имя этого эсера, знакомца Хлебникова, Гумилева, Есенина, Маяковского, — Якова Блюмкина — сейчас вспоминают достаточно часто. Но сегодня речь пойдет не о нем, а о его тезке и земляке, оставшемся, как и положено профессионалу из спецслужб, за кадром всей этой истории. В отличие от Марии Спиридоновой (Алла Демидова), Прошьяна (Армен Джагарханян), Дзержинского (Василий Лановой) и самого Блюмкина (Вячеслав Шалевич), советские зрители не увидели кинематографического образа Якова Фишмана в фильме Юлия Карасика «Шестое июля» по одноименной пьесе Михаила Шатрова...

Яков Моисеевич Фишман родился в Одессе в 1887 году. В марте того же года старший брат Ленина, талантливый студент-химик, замеченный Менделеевым, Александр Ульянов, неудачно пытался выступить в роли «нового Кибальчича» в момент подготовки покушения на Александра III. Младший Ульянов, как известно, шел «другим путем» и вместо петли одного императора предпочитал денежные субсидии (хотя, как выясняется, не особенно значительные) от кайзера другой империи. За что и выразил соболезнование (объективности ради опять же заметим, довольно таки сдержанное) императорскому посланнику, убитому наследниками партии, к которой принадлежал его брат. Роль «нового Кибальчича» в июле 18-го сыграл недавний преподаватель Неаполитанского университета и будущий начальник Военно-химического управления РККА Фишман.

Земляк Блюмкина и Троцкого Фишман по окончании 2-й Одесской гимназии поступил на физико-математический факультет Новороссийского университета. Осенью 1905 года Фишман впервые появился в Петербурге, войдя в состав Совета рабочих депутатов, руководителем которого после ареста его первого председателя Хрусталева-Носаря, был еще один недоучившийся студент физмата того же Новороссийского университета Лев Бронштейн, превратившийся к тому времени в Троцкого. Одесские студенты не только пытались верховодить питерскими рабочими, но и учить их городской «герилье». Фишман, например, руководил боевой дружиной Порохового завода. Однако аресты «советчиков» случились прежде восстания. 18-летнему Якову посчастливилось избежать наказания, хотя в итоге ему пришлось возвращаться домой. В семье он нашел поддержку прежде всего в лице младшего брата Вениамина — будущего политкаторжанина и ярого эсера. В родных пенатах Яков, впрочем, без дела не засиделся и приступил к подготовке покушения на председателя местного отдела «Союза русского народа» графа Коновницына. Граф был племянником декабриста и внуком генерала, героя Отечественной войны 1812 года, ставшего при Николае I военным министром. По его почину для противоборства революционерам в Одессе с августа 1906 года начала формироваться Белая гвардия, разделенная на шесть сотен. Несмотря на сомнительную репутацию коррупционера и алкоголика, Коновницын сделался настоящим неформальным хозяином южнорусского порто-франко. Его боевики терроризировали не только еврейское население города и студентов Новороссийского университета, но и иностранных подданных. С именем Коновницына был связан международный скандал, когда в начале 1907 года в российский МИД обратились с нотами протеста итальянский посол и австро-венгерский консул, обеспокоенные тем, что имущество и жизнь иностранцев в Одессе подвергается постоянной опасности. Однако у графа и его подручных нашелся влиятельный покровитель — командующий войсками Одесского военного округа барон Каульбарс, и скандал оказался замят.

Соратники Фишмана по партии социалистов-революционеров несколько раз готовили покушения на Коновницына и Каульбарса, однако охранке удавалось их предотвратить. Тогда имевший репутацию серьезного боевика Фишман взял ликвидацию лидера черносотенцев на себя. Но в разгар подготовки этой акции он тоже был внезапно арестован. Правда, улик в отношении него (на то он и был опытным конспиратором) оказалось недостаточно, на суде его оправдали. После освобождения Фишман предпочел отправиться в Москву, где его избрали в состав Московского комитета партии эсеров. Но тут как раз во время партконференции нагрянула полиция, и в итоге Яков снова оказался в тюрьме — на сей раз уже всерьез и надолго. В 1908 году за принадлежность к террористической организации его отправили на поселение в Туруханский край. Советскому человеку, воспитывавшемуся если и не на «Кратком курсе истории ВКП(б)», так на знаменитой песне Юза Алешковского, нет надобности пояснять, что это такое.

В этих гиблых местах побывали не только Фишман и Сосо Джугашвили, но и многие другие революционеры, включая Якова Свердлова и лидера анархистов Льва Черного. Поздней осенью 1908 года здесь вспыхнул бунт ссыльных. Путь повстанцев, разоруживших и убивших нескольких стражников, сперва лежал на Туруханск, который они, захватив полицейское управление и пополнив силы за счет освобожденных политических и уголовников, содержавшихся в местной тюрьме, удерживали в течение нескольких дней. По дороге, в местечке Тунгуска бунтари останавливались на отдых в домике в селении Осиновка, где жил ссыльно-поселенец Фишман. Пытаясь двигаться в сторону Беренгова моря для побега в Америку, бунтари были настигнуты погоней в Хатанге. Часть из них была убита в бою, остальные приговорены к повешению и к вечной каторге. Хотя Фишман и не присоединился к затеянной ими авантюре, но по обвинению в содействии бунтарям его арестовали и этапировали в Енисейск, где он провел год под следствием в тюрьме.

В общей сложности в предреволюционное время Яков Моисеевич провел в заключении и в ссылке пять с половиной лет. Однако в июле 1911 года ему удалось удачно бежать — сначала в Китай, а затем, после длительного морского путешествия, в Италию. Здесь он поступил в Неаполитанский университет, подав в качестве удостоверяющего его личность документа... тюремное свидетельство. (Об этом вспоминал не кто иной, как общавшийся с Фишманом в Италии широко известный сталинский зодчий Борис Иофан, возводивший Дом на набережной.) Интересно, что спустя пару лет тот же маршрут проделал и младший брат Якова Вениамин. Отбыв четыре года каторги, он также сумел сбежать из ссылки в Киренском уезде Иркутской губернии и добраться до Италии. Очутившись в «вечном городе», он поступил на математический факультет Римского университета.

В 1915 году Яков Фишман окончил химфак университета в Неаполе со степенью доктора естественных наук и сразу же поступил в Высшую магистерскую школу. Параллельно он в течение трех лет работал ассистентом в Неаполитанской политехнической школе по кафедре промышленной химии и товароведения, специализируясь по взрывчатым и отравляющим веществам. Окончив Высшую школу в апреле 1917 года со степенью магистра химии, Фишман вернулся в революционную Россию. Второе пришествие в столицу уже не одесского мальчика, но закаленного в туруханских льдах и оттаявшего в благословенной Италии мужа, привело его на политический Олимп. Конечно, в Петрограде тогда хватало «олимпийцев» и без него, но Яков Моисеевич не растворился бесследно среди них. Однажды на него даже обратил внимание сотрудничавший в эсеровских газетах Михаил Пришвин, записавший в дневнике: «8 сентября. На Бассейной в подвале клуб „Земля и Воля“. Потолок низенький, а стены в красном. Мария Спиридонова сговаривается с шайкой рабочих и солдат — „левых социалистов-революционеров-интернационалистов“... Особенно в глаза лезет какой-то Фишман, самодовольная морда, гордая своей плюшевой шляпой».

Спустя короткое время наш герой стал депутатом Петросовета и членом Петроградского комитета ПСР. Являясь одним из лидеров левого крыла эсеровской партии, Фишман активно сотрудничал с большевиками и в октябре был введен в состав Петроградского военно-революционного комитета (ВРК). После свержения Временного правительства и перехода власти к большевистско-левоэсеровской коалиции, в декабре 17-го его назначают заместителем председателя Петроградского комитета ПЛСР и одновременно заместителем председателя Комитета по борьбе с пьянством и погромами, который возглавил старый большевик Владимир Бонч-Бруевич. Был среди балтийских братишек тогда в ходу популярный лозунг: «Допьем Романовские остатки!». Причем главным Робин-гудом в отношении продолжавшего действовать сухого закона, беспощадно громившим винные склады и безвозмездно раздававшим все до последней бутылки любому страждущему, был не кто иной, как старший брат матроса Железняка. Тогда хитрый лис Бонч-Бруевич поручил Фишману на пару с идейным анархистом Анатолием Железняковым разогнать погромщиков, что им и удалось. Но это было лишь началом бурной, со своими взлетами и падениями, карьеры Якова Моисеевича.

Во время начавшегося наступления немцев в феврале 1918 года он входил в состав двух экстренно созданных органов — Всероссийского чрезвычайного штаба и бюро Комитета революционной обороны Петрограда. Его избирают членом революционного парламента — ВЦИК, а по партийной линии — уполномоченным ЦК левых эсеров. После ратификации Брестского мира и ухода левоэсеровских наркомов из ленинского Совнаркома, Фишман в составе южной делегации ЦК отправился на Украину для того, чтобы склонить местные Советы к продолжению войны с Германией. Совершив связанный с массой опасностей тур по маршруту Харьков — Екатеринослав — Таганрог — Ростов-на-Дону — Екатеринодар (в дни наступления Корнилова) — Москва, он вынес из этой поездки много впечатлений и разнообразных связей.

После возвращения в новую столицу, каковой теперь стала Москва, Фишман возглавил боевую дружину ЦК левых эсеров. К этому времени из-за ратификации Брестского мира у партии, к которой он принадлежал, резко обострились отношения с вчерашними союзниками — большевиками. Как вспоминал один из руководителей ПЛСР Владимир Карелин, в апреле 1918 года, «во время II съезда партии состоялось закрытое заседание, в котором был поставлен вопрос о терроре в международном масштабе. Было решено направить террор против виднейших представителей обеих враждовавших между собою империалистических коалиций, а именно: против Вильсона, Ллойд Джорджа, Клемансо и Вильгельма II. Это решение не осталось на словах. В Англию и Германию были посланы члены партии для организации покушения; им было поручено войти в сношения с соответствующими партийными группами этих стран. Встретив со стороны последних возражения, ЦК отказался от своего намерения... Они вошли в сношения с К. Либкнехтом и Ф. Мерингом. И тот, и другой высказались против покушения на Вильгельма, указывая, что оно может быть неправильно понято. В нем могут увидеть национальную месть побежденного русского народа победителю. Зато именно спартаковцы подали мысль об организации покушения на Мирбаха и Эйхгорна». Граф Вильгельм фон Мирбах являлся послом Германии в Москве, а фельдмаршал Герман фон Эйхгорн — командующим группой армий «Киев». Оба они стали мишенью террористов в июле 1918 года.

Участвовавший в съезде Фишман принял деятельное участие в подготовке покушения на Мирбаха. Он поселился на нелегальной даче левых эсеров на подмосковной станции Ухтомская. На ней находился склад оружия и формировались террористические группы для отправки в оккупированные австро-германскими войсками Украину, Белоруссию и Прибалтику. На этой даче магистр химии и изготовил ручные бомбы, которыми был затем убит посол. Этот теракт эсеры приурочили к V Всероссийскому съезду Советов, открывшемуся в Большом театре в Москве 4 июля. Одним из двух секретарей партийной фракции на съезде, кстати, был Фишман. Первоначально боевики планировали осуществить убийство Мирбаха прямо в дипломатической ложе Большого театра, но потом отказались от этого плана.
В день открытия съезда на заседание ЦК ПЛСР был вызван заведующий отделом Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК) по борьбе с немецким шпионажем 20-летний член партии Яков Блюмкин. От него потребовали схему комнат немецкого посольства. В ответ чекист предложил свои услуги в деле покушения. (Кстати, очень похоже на то, что партийная карьера этого молодого честолюбца не обошлась без протекции Фишмана и его младшего брата, находившегося тогда в Одессе, откуда и прибыл Блюмкин в Москву, хотя прямых указаний на это пока не обнаружено.) Непосредственной проработкой теракта и предварительной репетицией с его исполнителями занялись опытные террористы, проведшие долгие годы на каторге, — Мария Спиридонова, Анастасия Биценко и Прош Прошьян. 6 июля в гостинице «Националь» на Тверской улице Фишман вручил бомбы кураторам покушения. Затем за ними явились Блюмкин и еще один террорист (одессит Николай Андреев), отправившиеся затем на автомобиле в район Арбата...

Пока они расправлялись с Мирбахом в доме по адресу: Веснина, 5, в котором сейчас расположено посольство Италии, — Фишман вместе с другими заговорщиками находился в так называемом «штабе обороны партии», опорным пунктом для коего был выбран особняк Морозова в Трехсвятительском переулке. Там дислоцировался Боевой отряд ВЧК под командованием матроса Попова. Непосредственно Фишман участвовал в не вполне удачных попытках разагитировать солдат соседних полков. Но его партийные друзья так и не решились на настоящий путч с захватом Кремля. Они ограничились самообороной и были обречены на поражение. Большевики перехватили инициативу, арестовав для начала в Большом театре фракцию левых эсеров и подтянув верные латышские части. Последовал артиллерийский обстрел прямой наводкой позиций отряда Попова, после чего Фишман и прочие руководители «недоворота» были вынуждены бежать из Москвы.

Из Москвы Фишман скрылся на Донской фронт, где еще оставались части Красной армии под командованием левых эсеров (дивизия Киквидзе), а затем на Украину. Осенью 1918 года он стал членом ЦК Украинской ПЛСР, входя одновременно в состав Центрального штаба партизанских отрядов, созданного украинскими левыми эсерами. Он принимал непосредственное участие в борьбе с войсками генерала Петра Краснова на Дону и с «сечевиками» Симона Петлюры (в частности, в боях за Харьков).

Тем временем на заседании Ревтрибунала при ВЦИК в Москве, состоявшемся 27 ноября, за участие в «мятеже» левых эсеров Фишман заочно был приговорен к трехлетнему тюремному заключению. Это не помешало ему несколько раз конспиративно появляться в столице Советской России на различных партийных мероприятиях. После ареста ряда лидеров ПЛСР в начале 1919 года Яков Фишман стал одним из наиболее активных членов ЦК. Его тогдашняя партийная подруга, бывшая курсистка-«бестужевка» Евгения Валдина также принимала энергичное участие в подпольной работе. Однако 19 июня Фишман и Валдина были внезапно схвачены на улице в Москве бывшим товарищем Якова по ссылке, коммунистом Леонидом Науманом, служившим в НКВД помощником заведующего 3-м Мясницким комиссариатом по наружной охране. Так Фишман впервые попал при Советской власти, которую он устанавливал, в Бутырскую тюрьму.

Находясь в заключении, он довольно быстро пересмотрел свои взгляды на борьбу с большевиками и присоединился к фракции, которая выступала за легализацию левоэсеровской партии. О его пребывании в тюрьме сохранились прелюбопытные воспоминания в мемуарах заключенного савинковца В. Ф. Клементьева «В большевицкой Москве». Вот что он писал: «В Судный День человек пять-шесть евреев-социалистов собрались в «ванной» и молились там весь день. Никто не мешал им, никто не заглядывал, не насмехался. На этом праздники у евреев кончились. Перед поверкой они вернулись на свои места и были со всеми приветливы и любезны...

Кто-то вспомнил, что уже не за горами у православных Рождество. А через несколько дней — 4 декабря, Введение во храм Богородицы. Кто верующий, в тяжкой тюремной судьбе от души бы перекрестился и помолился.

Этот разговор шел между «леваками» (т. е. левыми эсерами. — Я. Л.) в социалистической камере. Яков Фишман услышал, вскочил с койки, тряхнул рыжими кудрями, обозвал всех «антисемитами» и пошел грубо и дерзко честить христианство вообще, а православие в особенности за его жидоненавистничество. Никаких православных молений о батюшке царе и о Святой Руси здесь, в тюрьме, для потехи царских опричников и прочей черносотенщины быть не должно! Об этом надо заявить коменданту.

Однако нашлись леваки, не согласные с Фишманом. В камере начались бурные споры с бранью, попреками и обвинениями. Споры прекратил староста Ефим Соломонович Берг (правый социалист-революционер). Он крепко гаркнул на молодых и попросил успокоиться стариков. Острота споров уменьшилась, перешла в односложные восклицания, а там и совсем прекратилась«.

Кому-то удалось убедить коменданта тюрьмы Попковича дать добро на службу. Мемуарист продолжал: «... комендант этим делом увлекся и начальству доложил, не струсил: раз еврейские социалисты в свой праздник без препятствий молились, пускай и наши покрестятся для облегчения прегрешений. Начальство промолчало. Значит, все на себя бери! Попкович вздохнул, помирать когда-нибудь надо, — и дал разрешение на богослужение.

Тем временем декабрь 1919 года подошел. Целый день верующие заключенные чистили и мыли выбранную для богослужения камеру. Стол от грязи отскоблили, прикрыли простынкой, маленькую иконку Божьей Матери кто-то дал. Поставили ее на столе, а перед ней стаканчик со свечечкой. Вот и готова церковь Божья! Батюшка после ужина из 7-го коридора подошел...

Народу собралось в камере полным-полно. Крестятся, слезы льют, один на другого валятся в земных поклонах. «Господи, помилуй!», — все от сердца тянут, когда положено. Ведь не шутки шутить собрались, а отмолиться от смертушки, что промеж них ходит и выбирает: кого взять, кого пока оставить. Да недолго в усмирении горячая служба шла...«

Вдруг «где-то в отдалении загремело дружное пение, бравурное, насмешливое. Орали во все горло смело и уверенно упитанные социалисты Рубинок и другой левак. Несли на швабренных палках красный транспарант, растянутый во всю ширину коридора. Перед транспарантом шагал Яков Фишман, командно взмахивал руками, хрипло приказывал не отставать. Так шумел, будто за ним шла густая толпа. А в действительности за транспарантом шагало четыре левака...

По знаку Фишмана демонстранты остановились у запертой двери: «Открывай!». Надзиратель заслонил собой дверь.

В камере за дверью тихонько пели. Фишман побагровел. Тучи сгустились, гроза приблизилась. Что-то будет?«

Далее все разворачивалось самым неожиданным образом. Дежурный вызвал коменданта и караульных. Попкович примчался, размахивая наганом, и заорал: «Гони их на места!». «Надзиратели дежурной части кинулись на демонстрантов. Те — бежать. Стража за ними». Тем временем богослужение спокойно завершилось.

Но несанкционированная демонстрация имела грустные последствия. Кто-то доложил по начальству и Попкович был вынужден запретить дальнейшие рождественские службы. Еще раньше в Бутырке Фишман вместе с большой группой других «леваков» подписал «Тезисы Центрального Комитета ПЛСР» о единстве революционного фронта с коммунистами. После того, как левые эсеры заявили о поддержке Красной армии в войне с Польшей, в апреле 1920 года Фишмана не только освободили из тюрьмы, но и зачислили на службу в Наркомат внешней торговли (НКВТ) в качестве инженера-химика.

4 декабря того же года он неожиданно опубликовал в центральных «Известиях» письмо о выходе из партии, «над созданием которой я работал с самого ее основания», мотивируя свой уход желанием «продолжать работу в рядах партии, символизирующей теперь революцию». Сразу после этого он получает рекомендации для вступления в РКП(б) от председателя партячейки в НКВТ В. Орлова и заместителя народного комиссара по иностранным делам Л. Карахана. 10 декабря его заявление рассмотрело Оргбюро ЦК, и Фишман сделался коммунистом, а 15 декабря НКВТ издал приказ о создании торговой делегации для поездки в Италию.

Из зеков в шпионы
Отправившуюся в Рим советскую экономическую делегацию, возглавляемую старым большевиком Вацлавом Воровским, белоэмигрантские острословы тут же окрестили «воровской». Яков Фишман был включен в состав делегации в качестве заведующего экспортом. На самом деле он ехал на Апеннины как сотрудник Разведупра РККА под прикрытием торгово-дипломатической должности. С момента создания полпредства в Италии Фишман занял пост военного атташе. Его брат Вениамин, ставший к этому времени преподавателем Высшей артиллерийской школы в Москве, также просился на работу в Италию. Однако Секретный отдел ВЧК высказался против этого, поскольку «Вен» (партийный псевдоним младшего Фишмана) формально оставался еще левым эсером.

В Риме Яков Фишман поселился на улице Диоклетиановых Терм. Согласно воспоминаниям советского дипломата-невозвращенца Александра Нагловского, «в короткий срок через своих агентов он скупил многие секретные документы. Правда, при помощи итальянских коммунистов в тогдашней Италии это не представляло большого труда. Все эти документы дипломатической вализой уходили в Берлин, и работа Фишмана шла чрезвычайно гладко до тех пор пока не наткнулась на некоторые непредвиденности».

По свидетельству Нагловского, Фишман купил образцы автоматического ружья и новых итальянских пулеметов по 10 тысяч лир за штуку. Воровский пребывал от сделки в восторге. «Но если было легко отправить документы, то с доставкой в Москву моделей пулеметов Воровскому и Фишману приходилось чесать затылок. Наконец Воровский выдумал такой план. Для доставки этих моделей Воровский купил у «Фиата» два аэроплана «Капрони», и из Турина (где расположена фабрика «Фиат») эти «Капрони» должны были лететь в Москву. Пилотировать за большие деньги согласились четыре видных итальянских летчика из бывшей эскадрильи д?Аннунцио, два из них, Гарронэ и Стратта, особенно прославились во время войны. Летчики, кроме прочего, ставили условием, чтобы Воровский застраховал их жизни и в случае гибели выплатил страховку женам. Предусмотрительность не лишняя, Воровский их застраховал. Модели погружены. «Капрони» ждут отлета. И в ноябре 1921 года четыре летчика, на двух аппаратах вылетели из Турина.

Гарронэ и Стратта опытные летчики. За перелет Воровский мог быть спокоен. Но таковы уж бывают «апельсиновые корки». Возле Гориции по необъяснимой причине аппарат Гарронэ и Стратта начал вдруг снижаться, а при посадке, задев крылом за угол дома, рухнул на землю. Оба летчика убиты на месте, аэроплан разбит.
Увидев катастрофу с первым «Капрони», второй аппарат решил тоже снизиться. Может быть, два других летчика, снизившись, попытались бы скрыть модели пулеметов? Неизвестно. Но и их снижение произошло неудачно. При посадке в открытом поле их аппарат оторвал нижний фюзеляж.

К месту катастрофы двух аппаратов сбежались жители. Приехали жандармы. В разбитом аппарате Гарронэ и Стратта жандармы нашли модели пулеметов. Летчики второго аппарата были немедленно арестованы. Шпионаж Фишмана — Воровского раскрыт. Но полпредство, разумеется, категорически отказалось признать какое бы то ни было участие в похищении моделей, свалив все на разбившихся Гарронэ и Стратта. Над арестованными летчиками второго аппарата был назначен суд. Воровский нанял им адвоката Ферри. Суд приговорил летчиков к продолжительному тюремному заключению. А дело кое-как при помощи официальных и неофициальных ходов удалось замять«.

Возможно, вследствие этого провала личность Фишмана вызвала подозрения у Центральной контрольной комиссии партии в Москве. В архивном фонде Дзержинского сохранилась характеристика, которую 3 июля 1922 года шефу ГПУ пришлось направить в ЦКК: «Тов. ФИШМАНА знаю с октябр. дней 17 г. Будучи левым эсером, принимал активное участие в октябрьские дни. После июльского восстания перешел на нелегальное положение. Затем был арестован. Был выпущен и, наконец, изъявил желание вступить в Р.К.П. и был принят. Полагаю, что переход у него искренний. Личных качеств его не знаю».

Вскоре после фашистского похода на Рим Яков Фишман был переведен на работу в Германию, где продолжал занимать аналогичный пост военного атташе. В фонде секретариата наркома обороны СССР сохранился ряд его донесений из Берлина с грифом «совершенно секретно», адресованных Михаилу Фрунзе. Например, в письме от 10 марта 1925 года он сообщал: «... по приглашению директоров „Юнкерса“ посетил Дессау. Осмотрел авиационный и мотостроительный отделы, а также фабрики, производящие калориферы, ванны и пр. Общее впечатление у меня от организации работы в предприятии — хорошее. Все же поражает некоторая, я сказал бы, кустарность, которой я не ожидал встретить в сердце Германии в настоящее время. Отдельные процессы недостаточно механизированы. Это относится к мотостроительному отделу, который далеко уступает в этом смысле хотя бы итальянским мотостроительным заводам». Из донесений Фишмана выясняется факт его контактов в связи с изучением химического оружия с крупнейшим российским химиком-органиком, академиком Владимиром Ипатьевым. В письме от 14 мая он уведомлял Фрунзе: «Профессор Ипатьев и Гальперин сообщили мне об образовании специальной азотной комиссии при ВСНХ и об отпуске необходимых для организации дела сумм... В Германии, благодаря помощи наших друзей (это факт), удалось сломить упорство азотного магната Каро, который уже составил для нас проект по ЦИАНАМИДУ КАЛЬЦИЯ, ОКИСЛЕНИЮ И КОНЦЕНТРАЦИИ. Он мне его еще не передал, т. к. в последнюю минуту задурил и захотел получить снова подтверждение от З., так как по его сведениям, мы ведем теперь переговоры о поставках нам военного снаряжения Францией и пр.; в этом последнем случае Каро, как порядочный немец (между прочим, еврей), отказывается наотрез помогать нам ставить азотную промышленность. Я, конечно, заверил его в полной абсурдности всех этих сведений, но дело все-таки задержалось... Из Италии я привез исчерпывающий материал и предложение обеих фирм: Казале и Фаузере. Т. Гинзбург передал мне Ваше распоряжение о том, чтобы я сопровождал профессора Ипатьева в его предполагаемой поездке во Францию и в Италию. Думаю, что в конце мая удастся выехать во Францию...»

Не бомбой единой
Просматривая донесения Фишмана из Берлина, можно заметить его неизменный интерес к химическому производству. Не случайно, вернувшись из Германии в Россию в августе 1925 года, он получил назначение на пост начальника Военно-химического управления Красной армии. События на фронтах Первой мировой показали, что в разряд наиболее уязвимых средств поражения стали входить боевые отравляющие вещества. Вполне логично, что в ходе реорганизации РККА, начавшейся в середине 20-х годов, особое внимание было уделено созданию специальных химических войск, испытанию и производству современного химического оружия, а также разработке средств защиты от него. В этом процессе реорганизации Фишман играл важную роль.

С марта 1928 года он, сохраняя свою должность, параллельно возглавил Институт химической обороны. В личном партийном деле Фишмана сохранилось несколько характеристик, сделанных его непосредственными начальниками. В одной из них, выданной 18 ноября 1926 года говорилось: «Энергичный, влюбленный до фанатизма в химическое дело. Много успел сделать за год работы в Химическом управлении. Дело, бывшее еще год назад в беспризорном состоянии, теперь двинуто широко вперед...» 11 июня 1928 года начальник снабжения РККА Федор Дыбенко охарактеризовал его в таких словах: «Наряду с энергией и трудоспособностью много фантазии. Решителен, самостоятелен в работе, иногда слишком много берет на себя ответственности. Выдержанный и устойчивый партиец...»

В 1932 году Фишман прошел переаттестацию и получил вторичное назначение на должность начальника Военно-химического управления РККА. К этому времени он опубликовал несколько научных и учебных трудов. Первые из его книг («Газовая война» и «Химическое оружие») вышли в Москве в 1924 году, когда их автор еще находился в Германии. Впоследствии вышли другие работы: «Воздушно-химическая оборона тыла» (1928), «Военно-химическое дело» (1929), «Военно-химическое дело в современной войне» (1930). Помимо основной служебной деятельности, Фишман с конца 20-х годов возглавлял секцию военно-химической обороны союзного Осовиахима (Общества содействия обороне, авиации и химическому строительству), активно пропагандируя накопленные за границей знания для подготовки широких кругов населения к тотальной войне.

В соответствии с постановлением ЦИК и СНК СССР от 22 сентября 1935 года «О введении персональных военных званий начальствующего состава РККА», приказом по личному составу армии за № 2396 от 20 ноября ему было присвоено воинское звание коринженера. Он был награжден орденом Красной Звезды и включен в состав Военного совета при наркоме обороны. Но все его заслуги не спасли Якова Моисеевича от ареста. За ним пришли 5 июня 1937 года в разгар репрессий в отношении высокопоставленных военных. Наряду с фабрикацией наиболее известного заговора в Красной армии (делом М. Н. Тухачевского, И. Э. Якира и др.), расстрельные приговоры по которому были вынесены Специальным судебным присутствием Верховного Суда СССР 11 июня, НКВД инспирировал несколько автономных дел. Одно из них — «военно-эсеровского центра» — было направлено против военных, принадлежавших в прошлом к социалистам-революционерам. По этому делу были арестованы такие крупные военные, как командующий войсками Закавказского военного округа, Маршал Советского Союза А. И. Егоров, командующий войсками Белорусского военного округа, командарм 1-го ранга И. П. Белов, командующий Приморской группой войск Особой Краснознаменной Дальневосточной армии, командарм 2-го ранга М. К. Левандовский, начальник Артиллерийского управления РККА, комкор Н. А. Ефимов и др. 9 февраля 1938 года нарком внутренних дел Ежов письменно доложил Сталину о ликвидации «антисоветской военноэсеровской организации». Большая часть арестованных была расстреляна, но Фишман стал исключением.

В справке о проверке обвинений, предъявленных в 1937 году Тухачевскому и другим военным деятелям, составленной в 1964 году комиссией ЦК КПСС под председательством Н. Шверника, в которую, между прочим, входили руководители КГБ А. Шелепин и В. Семичастный, был раскрыт фальсификаторский характер дел НКВД. О Фишмане в этой справке говорилось: «Представленный на следствии в качестве члена „военно-эсеровского центра“ и агента немецкой и итальянской разведок корпусной инженер Фишман в действительности же сам длительное время, вплоть до ареста, являлся негласным осведомителем органов НКВД СССР». Когда именно он был завербован — в Бутырке в 1919 году или позднее, остается только гадать...

29 мая 1940 года по приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР Фишман был осужден на 10 лет тюрьмы. Точных сведений о том, где он находился в заключении, в нашем распоряжении пока нет. Но можно предположить, что он отбывал срок, работая по химической специальности в какой-нибудь секретной шарашке. Известно лишь, что почти сразу после освобождения он становится зав-кафедрой химии института механизации сельского хозяйства в Саратове, но работает в этом вузе недолго — меньше одного семестра. Потом Фишман перебрался на Украину и стал доцентом кафедры химии сельхозинститута в Умани.

В апреле 1949 гола он опять был арестован и полгода провел в тюрьме в Киеве. Однако на этот раз ему каким-то странным образом (за особые стукаческие заслуги?) удалось оправдаться. Скорее всего, по распоряжению из Москвы, Фишману тем не менее пришлось выехать на север, где он провел несколько лет в качестве начальника химической лаборатории на металлургическом заводе в Норильске. Какой контингент трудился тогда в Норильске, говорить не приходится.

После смерти Сталина, из-за болезни он некоторое время не работал, проживая сначала в Енисейске, а затем в Кимрах Калининской области (пока решался вопрос о восстановлении прописки в Москве). При реабилитации в 1955 году Фишману удалось вернуть себе не только партбилет, но и воинское звание генерал-майора технических войск.

В книге Михаила Веллера «Махно», в главе под витиеватым названием «Из хроники Гражданской войны, которую никто до сих пор толком не осмыслил и не написал», можно прочесть о событиях девяностолетней давности: «Загадочный эсеровский мятеж, после которого эсеры удалены из органов власти... Эсер Блюмкин убивает посла Германии Мирбаха. Но эсер Блюмкин — сотрудник ЧК, и таковым остается, сменив лишь партию, и впредь выполняет ответственные поручения. А Мирбах в 1914-1917 гг. был послом Германии в Швейцарии, где большевики и вступили в контакт с германскими спецслужбами. И знал много лишнего....»

Более безграмотного текста давно не приходилось видеть. Граф Вильгельм фон Мирбах до России был послом только в Греции, намек на его контакты с большевиками — чистой воды выдумка. Долго скрывавшийся после 6 июля Яков Блюмкин действительно со временем, по личному приглашению Ф. Э. Дзержинского, вернулся на работу в ОГПУ, но произошло это лишь осенью 1923 года!.. Несомненно, другой Яков, умерший в Москве персональным пенсионером в 1961 году, знал все закулисье июльских событий 18 года от начала и до конца! Но поделился ли с кем-нибудь Фишман своими воспоминаниями, остается не выясненным до сих пор.


Версия для печати

АВТОРЫ
Леонтьев Ярослав
Топоров Адриан
Чарный Семен
Азольский Анатолий
Андреева Анна
Аммосов Юрий
Арпишкин Юрий
Астров Андрей
Бахарева Мария
Бессуднов Алексей
Бойко Андрей
Болмат Сергей
Боссарт Алла
Брисенко Дмитрий
Бутрин Дмитрий
Быков Дмитрий
Веселая Елена
Воденников Дмитрий
Володин Алексей
Волохов Михаил
Газарян Карен
Гамалов Андрей
Галковский Дмитрий
Глущенко Ирина
Говор Елена
Горелов Денис
Громов Андрей
Губин Дмитрий
Гурфинкель Юрий
Данилов Дмитрий
Делягин Михаил
Дмитриев-Арбатский Сергей
Долгинова Евгения
Дорожкин Эдуард
Дудинский Игорь
Еременко Алексей
Жарков Василий
Йозефавичус Геннадий
Ипполитов Аркадий
Кашин Олег
Кабанова Ольга
Кагарлицкий Борис
Кантор Максим
Караулов Игорь
Клименко Евгений
Ковалев Андрей
Корк Бертольд
Красовский Антон
Крижевский Алексей
Кузьминская Анна
Кузьминский Борис
Куприянов Борис
Лазутин Леонид
Левина Анна
Липницкий Александр
Лукьянова Ирина
Мальгин Андрей
Мальцев Игорь
Маслова Лидия
Мелихов Александр
Милов Евгений
Митрофанов Алексей
Михайлова Ольга
Михин Михаил
Можаев Александр
Морозов Александр
Москвина Татьяна
Мухина Антонина
Новикова Мариам
Носов Сергей
Ольшанский Дмитрий
Павлов Валерий
Парамонов Борис
Пахмутова Мария
Пирогов Лев
Пищикова Евгения
Поляков Дмитрий
Порошин Игорь
Покоева Ирина
Прилепин Захар
Проскурин Олег
Прусс Ирина
Пряников Павел
Пыхова Наталья
Русанов Александр
Сапрыкин Юрий
Сараскина Людмила
Семеляк Максим
Смирнов-Греч Глеб
Степанова Мария
Сусленков Виталий
Сырникова Людмила
Толстая Наталья
Толстая Татьяна
Толстой Иван
Тимофеевский Александр
Тыкулов Денис
Фрумкина Ревекка
Харитонов Михаил
Храмчихин Александр
Черноморский Павел
Чеховская Анастасия
Чугунова Елена
Чудакова Мариэтта
Шадронов Вячеслав
Шалимов Александр
Шелин Сергей
Шерга Екатерина
Янышев Санджар

© 2007—2009 «Русская жизнь»

При цитировании гиперссылка на www.rulife.ru обязательна

Расскажи о сайте: