Русская жизнь
Новости издательстваО журналеПодписка на журналГде купить журналАрхив
  
НАСУЩНОЕ
Драмы
Хроники
БЫЛОЕ
«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»
Топоров Адриан 
Зоил сермяжный и посконный

Бахарева Мария 
По Садовому кольцу

ДУМЫ
Кагарлицкий Борис 
Cчет на миллионы

Долгинова Евгения 
Несвятая простота

ОБРАЗЫ
Ипполитов Аркадий 
Ожидатели Августа

Воденников Дмитрий 
О счастье

Харитонов Михаил 
Кассандра

Данилов Дмитрий 
Пузыри бытия

Парамонов Борис 
Шансон рюсс

ЛИЦА
Кашин Олег 
«Настоящий диссидент, только русский»

ГРАЖДАНСТВО
Долгинова Евгения 
Похожие на домашних

Толстая Наталья 
Дар Круковского

ВОИНСТВО
Храмчихин Александр 
Непотопляемый

МЕЩАНСТВО
Пищикова Евгения 
Очередь

ХУДОЖЕСТВО
Проскурин Олег 
Посмертное братство

Быков Дмитрий 
Могу

БЫЛОЕ Человек с рублем
на главную 19 ноября 2008 года

Барышня

Софья Бочарская: воспоминания о революциях

Семья Ариадны Тырковой-Вильямс. В переднем ряду, слева направо: внучка Наталья Борман, мать С.К. Тыркова, А.В. Тыркова-Вильямс, внучка Дина Бочарская, дочь Софья Бочарская. Во втором ряду: невестка Т.В. Борман, сын Аркадий Борман, муж Гарольд Вильямс. Лондон, 1920-е

Софья Альфредовна Бочарская - дочь Ариадны Владимировны Тырковой-Вильямс, писательницы и публицистки, политической деятельницы. Урожденная Борман, Софья Альфредовна, как и ее брат Аркадий, появились на свет в родовом имении Тырковых в Новгородской губернии. Брак матери с Борманом длился семь лет, потом они расстались. Несколько лет спустя Ариадна Владимировна вышла замуж за журналиста Гарольда Вильямса, российского корреспондента одной из британских газет. Новая семья получилась сплоченной, и дети жили при матери. Правда, энергия самой матери заводила ее временами далеко: и на демонстрации, и в тюрьму, и в вынужденную эмиграцию.

Энергию и общественные (но не политические) интересы мать сумела передать и дочери. В публикуемом мемуарном интервью Софья Альфредовна рассказывает о своей работе сестрой милосердия. Бежав от Гражданской войны весной 1918-го, она вместе с матерью и отчимом возвращается через год из Европы и поступает в Белую армию, в распоряжение Деникина, но в 1920-м, после поражения, снова покидает Россию - теперь уже навсегда. С мужем Бочарским и дочерью она поселяется у матери в Лондоне и пишет по-английски книгу о годах лихолетья - «Они умели умирать».

И Софья Альфредовна, и ее брат Аркадий Альфредович были трогательно преданы своей матери, вели с нею нескончаемую переписку.

В 1965 году Софья Бочарская приняла участие в проекте радио «Свобода» и поделилась под запись своими воспоминаниями. Лишь девять минут из ее обширного рассказа пошли в эфир в 1967 г. - к 50-летию революции.

- Я родилась в старой усадьбе Новгородской губернии в 1896 году. Мать моя была видная политическая деятельница и одна из двух женщин - членов Центрального комитета Кадетской партии. Хотя, под влиянием матери, я с раннего детства должна была бы интересоваться политикой, я ею совершенно не интересовалась. Я не помню первой и второй Государственной думы и даже нашей первой эмиграции в 1904 году, когда мы были в Париже. Единственное, что для меня было важно, - это поскорее вернуться в Россию и оставить этих глупых французов в их глупом Париже.

- Вы, кажется, написали книгу об этих годах?
- Я написала книгу воспоминаний о большой войне, которая называется «Они умели умирать». По-русски она никогда не выходила, только по-английски. Хотя издатель заставил меня написать ее от первого лица, но главный герой книги - русский солдат в войну 1914-1918 годов.

Книга вышла в 1931 году в Америке, ее издал Вильям Морроу, а в Лондоне - Питер Дэйвис. Она имела литературный успех. Не знаю, почему.

- Что вы помните о событиях конца 1916 года?
- Сначала надо немного сказать о начале войны. В начале июля 1914 года, в компании молодежи мы заговорили о том, кто что будет делать в жизни. И я сказала только одно: я знаю, что не буду делать никогда - не буду сестрой милосердия. Через месяц после этого я уже училась в Женском медицинском институте на сестру милосердия. И когда мы выехали на фронт, мы были очень хорошо обучены. Те сестры, которые выехали так рано, очень хорошо умели управлять собой, держать свои нервы в порядке, чего позже сестры не умели делать. А во-вторых, они умели разговаривать и налаживать отношения с солдатами. Офицеры, конечно, были люди нашего круга. Не все, но многие. В 1916 году уже чувствовалась большая усталость на фронте, главным образом, от тяжелых потерь. Что делали солдаты, чтобы это заглушить, мне трудно сказать, а офицеры начали пить. И не пить им было бы трудно. В 1916 году, да и долгие месяцы 1917-го, на фронте, а я была около Молодечна, не было ничего, что бы указывало на волнения.

- Как менялись политические настроения среди солдат и офицеров? Всюду в учебниках мы читаем, что начало войны было встречено с энтузиазмом, а потом настроение менялось.
- Вам трудно поверить, что большая Россия была совершенно аполитична. Солдатам, естественно, не нравилось, что не хватало снарядов. Но к 1916 году уже снарядов было достаточно. Очень много приходится слышать преувеличений, что они замерзали в окопах. Этого просто не было.

- А что вы можете сказать о медицинском обслуживании? Хватало ли медикаментов?
- Мы выехали на фронт 6 октября 1914 года. Попали в Восточную Пруссию. Там только что были страшные бои и буквально на улице стояли носилки с тяжелоранеными, которых мы как-то обслуживали. Не было очень холодно, никто не замерзал, но было тяжелое положение. Но это довольно быстро изменилось. Нас, правда, было очень мало. Иногда тысячи раненых привозили. А не могут же шесть сестер ухаживать за тысячью пациентов. На всех фронтах это был сложный вопрос. Но работали мы исключительно добросовестно.

- И кто были эти девушки, которые работали, - студентки, гимназистки?
- Это были барышни самых разных кругов. И из какого-нибудь маленького провинциального города, и молоденькие княжны. Солдаты не стали бы доверять девушкам из деревень. Уважение к сестрам было огромное, в этом я потом убедилась в Белой армии. Но я об этом знала и на большой войне.

Но если мы вернемся к 1916 году, надо сказать, что армия была готова к наступлению. Я говорю о том участке, где я находилась. И потому, что снабжение было налажено, и потому, что полки были в хорошем виде. Полки были в порядке, потому что зимой не было сильных атак. И вот вдруг, совершенно неожиданно для нас, перестали приходить письма.

Потом приехал полковник, который рассказал нам, что произошел переворот. Затем было назначено большое молебствие, на котором молились за Временное правительство. А когда мы спросили солдат, за кого они молились... «Да как за кого? За царя!» - «За какого царя?» - «За государя Николая Александровича». Они даже не поняли, что произошло отречение от престола. Но первый страшный удар армии был нанесен номером Первым.

- Что вы помните об этом приказе, как он повлиял на солдат, как вы услышали о нем?
- Нам прочитал приказ номер Первый начальник дивизии и сказал, что перехватили немецкую телеграмму с той стороны, в которой было сказано, что в России революция, опасности атаки больше нет. Приказ номер Первый он считал выработанным немецким штабом. И он, поговорив с нами, просил меня ехать во Временное правительство с этой бумажонкой, потому, что он был уверен, что это просто было распространено из Германии, что немцам как-то удалось напечатать по-русски этот приказ и распространять на фронте.

- Вы услышали о приказе номер один 18 марта, и к концу марта вы поехали в Петроград?
- Да, в 20-х числах меня просили поехать рассказать, что немцы делают на фронте.

- И какое впечатление на вас произвел Петроград?
- Я была ошеломлена, потому что солдаты, которых я очень любила и уважала, которые были удивительно дисциплинированными, вдруг превратились в бандитов, я глазам своим не верила. Меня мать направила в Государственную думу, и меня принял военный министр. Я не помню, кто (военным и морским министром со 2 марта по 30 апреля 1917 был Александр Иванович Гучков. - Ив. Т.). Министр держал меня целый час, расспрашивал о настроениях на фронте, а я себя считала девчонкой, которая знает очень немного. Я считала, что у него должно быть больше сведений, чем у меня. Потом, конечно, тот факт, что приказ номер Первый был подготовлен советом, который сидел в той же Государственной думе, привел меня в полное отчаяние. Я ему рассказывала о настроениях на фронте, которые были как нельзя лучше. Если бы в это время не произошла революция, впечатление было, что летом мы бы действительно пошли вперед.

- То есть вы рассказали ему о своих впечатлениях то же самое, что вы мне сейчас говорите?
- Да. Теперь то, что я видела, и что меня привело в совершенный ужас. Приходили солдаты в большой Екатерининский зал, где за два с половиной года перед этим Родзянко нам говорил речи, где мы читали молебен, когда уезжали на фронт, и где пол теперь был весь покрыт семечками. Солдаты приходили туда и им говорили речи. Речи были различные, но все возбуждающие против офицеров. Выступал Чхеидзе (Николай Семенович, меньшевик).

Солдаты меня спросили (они любили сестер, всегда с сестрами разговаривали) о военном министре: «А он на каком фронте был?» Я говорю: «Да ни на каком». - «А где же он кровь проливал?» А потом Чхеидзе кончил свою речь: «Подымайте на штыки своих офицеров!» А офицеры стояли тут же. Это были гвардейские запасных батальонов. Они привели своих солдат. Офицеры схватились за оружие. И было так неприятно, что я как-то невольно встала впереди офицеров. Как будто я что-то могу сделать. Да солдаты и не собирались подымать их на штыки, но Чхеидзе к этому призывал.

А потом вошел отряд тоже запасного полка, который вел, насколько я знаю, Тухачевский. Проходя мимо меня, он сказал: «Сестрица, вы с фронта? Мне вас нужно на трибуну». Я говорю: «Эту трибуну я взорву, а не пойду туда». Тухачевский вышел первый, потом знамя полка, потом несколько человек с ним, и он нашел какую-то сестру, которую тут же посадил с собой. Говорил он в совершенно другом духе, и сразу же настроение солдат переменилось. Он говорил о продолжении на войне.

- А почему вы думаете, что это был Тухачевский?
- Мне так солдаты сказали. Рассказывали, будто бы он вернулся из плена, и к нему забрался отряд бандитов в солдатской форме, а среди них - штатский. И хотели его арестовать за то, что у него будто бы на крыше пулемет. Тухачевский сказал: «Пойдем смотреть, где пулемет. Если пулемет найдется, вы меня расстреляете, а если не найдется, я вот этого штатского расстреляю». Они пошли. Штатский моментально скрылся, никакого пулемета не было, и его запасный выбрал Тухачевского старшим.

Я после этого сразу уехала на фронт, потому что мне опротивел Петроград, все эти речи, я все время вспоминала, что люди все еще сидят на фронте и воюют. И даже военный министр Временного правительства не понимает, что это значит. Я была в Петербурге около недели.

На фронте все стало меняться не очень быстро. Но уже было видно, как штатские проскакивали по полкам, зачитывали приказ номер Первый, вели пропаганду.

- А вы помните какие-то случаи, какой-нибудь митинг, о чем говорили?
- На митинги я не ходила, хотя я сама была председательницей сестер милосердия. Надо сказать, что уже к июню ни один госпиталь, кроме нашего, не мог работать. А у нас было очень много симулянтов. И наш доктор хотел симулянтов выкинуть: пусть идут куда хотят. Кроме того, уже солдатские банды ходили с разными плакатами. Сначала «Мир без аннексий и контрибуций», а потом уже «Долой войну!». Но я-то уехала в июле, когда еще коммунисты там по-настоящему не захватили власть.

А вообще настроение было вот какое. Около нас располагалась батарея, с которой мы были очень дружны, артиллерийская батарея. И там был такой молодой офицер, который всегда удивительно мягко обращался с солдатами. Вообще, разговоры о том, что офицеры солдат били, это неправда. Бывали случаи, когда солдаты не хотели идти в атаку, а ведь за это просто пристреливают. Но тогда офицер мог ему дать по шапке, а битья не было. А вот этот, про которого я говорю, он был один из младших офицеров. Командиру батареи пришлось бежать, потому что его так не любили. А этого Арпина выбрали в командиры. И тогда он стал ходить со стеком, которым бил солдат. Он никогда в жизни до революции не трогал солдат пальцем, это я знаю. И вот тут в июне немцы открыли стрельбу по нашему фронту. И наша батарея ответила. Тогда из полка позвонили, что они идут атакой на батарею. Арпин ответил, что он встретит атакующих артиллерией. Пошел в полк, привел солдат в порядок, разгромил атаку немцев и остановил немецкое движение. Попытка немцев прорвать фронт была остановлена личной храбростью одного человека, который шел на смерть и направо-налево бил стеком солдат. Но они его не тронули.

- А почему вы покинули фронт, почему поехали в Петроград?
- Наше занятие было тогда - спасать офицеров. Там были очень мрачные картины. У нас был фельдфебель из простых солдат, который хотел покончить собой, он пять раз прострелил свою грудь. А когда мы его положили в палату, так он хотел сорвать повязки: «Я жить не хочу. Я этой мерзости видеть не хочу».

- Под мерзостью он подразумевал что?
- Полную распущенность солдат. Ходят, шляются, семечки грызут. Коммунисты и совет солдатских и рабочих депутатов разжигали злобу друг против друга. Еще немножко, и они стали бы натравливать одного солдата на другого. К сестрам так и осталось отношение исключительно хорошее. Но те, кто поддавались их пропаганде...

- Вы уехали с фронта в июле?
- Да, мне надо был отвезти раненого офицера. Это очень характерный был случай. Летчики продолжали летать. Они летают по двое, по трое. И вот солдаты выкачали бензин из самолета и наполовину наполнили бак водой. Самолет упал. Летчик был убит, а наблюдатель был тяжело ранен. Все госпитали этого местечка были уже закрыты. Не было никакого порядка, потому что санитары почти не работали, но у нас они работали. И мы приняли этого летчика, который был очень тяжело ранен. Тогда управляющий отрядом сказал, что нас разобьют. Сестры ответили: пусть убивают нас вместе с ранеными.

- То есть была опасность, что за то, что вы приняли офицера в лазарет, вас могут убить?
- Конечно, такая опасность была, потому что начальник летного отряда прислал ко мне очень верного солдата, который все время дежурил в госпитале, с тем, что если что-нибудь начнется, будет прислан грузовой автомобиль с пулеметами, из которых будут стрелять сами офицеры. И какая-то толпа подошла. Я совсем не юдофобка, но в нашем отряде злобу насаждали два еврея. Один был еврей-аптекарь, который до революции еще торговал наркотиками. А другой, Бройдер, который нам сначала казался вполне приличным человеком, старался выкинуть из палаты этого летчика, которого нельзя было тронуть: он был слишком тяжело ранен. Например, пришлось положить этого офицера в какую-то комнату, которая почему-то считалась аптекарской. Он требовал его оттуда выгнать. А я отвечала, что мы выкинем вон господина Бройдера, но мы спасем офицера, который продолжал воевать. А Бройдер среди солдат и санитаров рассказывал небылицы и разжигал злобу. В конце концов, какая-то толпа пошла на госпиталь. Остановила ее очень простая вещь - гроза. Они шли на госпиталь. Что бы они сделали, я понятия не имею, но в это время грянул дождь, и они разбежались.

В Петрограде я увидела, что Временное правительство абсолютно не умеет ничем управлять, что все пропало, что кровь польется очень скоро потоками и что их разговоры - это просто болтовня. А внешне жизнь продолжалась - мы жили в своих квартирах, у нас была прислуга. К нам каждые два дня присылали молоко из усадьбы.

Видела я первое восстание коммунистов в Петрограде. Это было очень просто: они выкатывались на автомобилях на перекрестки и стреляли из пулеметов по толпе. Я в это время была абсолютно бесстрашной, не знаю, от чего. Я пошла к такому автомобилю и крикнула: «Эй, земляки, вы что тут делаете?!» Они остановились. Они никого не убили, я не знаю, в кого они стреляли. Может, публика вмешалась. Они говорят: «Так мы, сестрица, стреляем». - «Так в кого?» - «А мы не знаем». Это были солдаты в форме. Поэтому они и выглянули - чего к ним сестра идет. А я была в форме. «Да куда же вы стреляете?» - «А нам сказали стрелять». - «А кто же вам сказал?» - «Да тут какой-то был». - «А куда же он делся?» - «А мы не знаем». - «Так вы же кого-нибудь убить можете». - «А, убить... Да нет, вот никто не лежит». - «Да идите вы домой». Уехали они или не уехали домой, не знаю, но они покатили куда-то. Зачем они стреляли, тоже непонятно.

- А в августе, сентябре и октябре вы были в Петрограде?
- Нет, я, наоборот, очень много ездила. Один из эпизодов был такой заметный. Я и моя подруга, сестра милосердия, ехали в Крым, и не совсем понятно, почему мы ехали в форме. В первом классе оказалось, что мы в одном вагоне с очень милым морским офицером. Он был адъютант Колчака, он нам рассказывал о Колчаке и что делается в Севастополе. А где-то около Харькова начал набираться народ, и народ набрался и в наше купе. Пришел какой-то тип, который был в форме шофера, он был шофер каких-то автомобильных отрядов. А кроме того, был михрютка, такой славный маленький михрютка, пехотинец-землячок. Совершенно по глупости моя приятельница обернулась к шоферу и говорит: «Вы что же, автомобили шпорами подгоняете?» Он ей ответил грубостью. Тогда из-за угла появился морской офицер и его усмирил. Она его еще поддразнила какой-то фразой. У меня сердце упало. Он опять грубость сказал. Но, к счастью, не успел морской офицер второй раз его остановить. Михрютка как на него раскричался: «А ты где был?! Ты где воевал?! Вон отсюда! Не смей сестру задирать!» И выкинул его вон. А уж когда он вышел, михрютка говорит моряку: «Вы, ваше высокоблагородие, поаккуратнее, они ведь теперь какие - выведут и конец». Вот такие вот эпизоды, конечно, страшные.

- А ваши поездки в Крым с чем были связаны?
- Так мы еще жили старой жизнью. Было лето и мы поехали к друзьям в Крым провести приятно время. Еще не было полного развала, это еще было до прихода большевиков.

- А где вас застал Октябрьский переворот и как вы о нем узнали?
- Я была вызвана к моей матери в Евпаторию, она там лечилась. И на нашем пути назад, между Москвой и Петербургом, мы узнали об Октябрьском перевороте. И как раз мой отчим (он был англичанин), который выехал нас встретить в Москву, сказал, что матери имеет смысл отправиться в усадьбу. А мы поехали в Петербург, и уже с этого времени мама не ночевала дома. Так как у нас были возможности получать еду из британского посольства, и все еще из усадьбы приходило молоко, яйца, какая-то еда, то я друзьям разносила еду. А в это время уже была очень сильная стрельба. Но мы ездили по Петербургу, проводили весело время, танцевали.

- Так что жизнь Петербурга не резко изменилась?
- Она очень резко изменилась, но мы не хотели менять своих привычек. В том смысле, что наша прислуга осталась и нас защищала от налетчиков, которые приходили и просто грабили. Ночью уже снимали шубы. Я как-то ехала с двумя знакомыми, нас остановил среди улицы патруль. Знакомые мои были офицеры, к счастью на них не было формы, но револьверы у них с собой имелись. Я как раз успела сказать: «Оба револьвера - в мою муфту». Я осталась сидеть и разговаривать с патрулем. А с барышней поговорить им лестно, они меня не обыскивали. А их, конечно, обыскали. Если бы нашли револьверы, вероятно, их расстреляли бы.

А вот интересный эпизод в нашей усадьбе. Бабы приходили в усадьбу, становились перед моей бабушкой и говорили: «Бедная ты наша старая барыня, все мы у тебя возьмем». И плакали. Они сначала убрали все луга, значит, им заплатили. Затем они дали моему дяде возможность запродать сено и получить деньги. А потом они взяли и сено, и деньги. Надо сказать, что все мы относились к этому вот как сейчас - смеялись. Причем, сено лежало в большом сарае, так крестьяне одной деревни говорят моему дядюшке, который там вел хозяйство: «Ты, Аркадий Владимирович, с нами сегодня иди». И они пришли туда и запрятались. Другая деревня приехала, у них даже пулемет был. Те, что приехали, говорят: «Эй, выходи! Нам Тырковы сказали, что сено наше». - «Уходите, сено тырковское». И вот они ругались, пока к ним с одной стороны не вышел дядюшка. Он стоял, смеялся. Сено они не взяли. В конце концов, мою бабашку оставили в этой усадьбе, пока не приехали какие-то комиссары из Новгорода и не заставили ее выехать. Когда они заставили ее выехать, то те самые деревни, которые у нее взяли и лошадей, и скот, приехали с подводами и все ей вернули. Потому что отношение осталось хорошее.

- Какова была ваша судьба после Октября?
- После Октября уже около нас собирались офицеры, которые ехали на юг. И как раз на Рождество был мой двоюродный брат и еще два приятеля. Мы все отправились в Москву. Москву мы увидели уже в ужасном виде - все было темно. Это было Рождество 1917-1918 года. Мы жили в квартире приятельницы моей матери. Так что моя мать, я и мой отчим спали на кроватях. А тут было несколько молодых людей, которые отправлялись на юг с Белой армией, они просто спали на полу. Один был моряк-гардемарин, другой был артиллерийский офицер. Они меня никогда не отпускали одну из дома, хотя мне было более безопасно, чем им, вечером идти одной по Москве. Мы все время ходили в Художественный театр. А тут мы шли и увидели какую-то молоденькую очаровательную барышню, которая вышла из дома, пошла и испугалась нас. Она меня не заметила. Один из них сделал очень простую вещь, он сказал: «Mademoiselle, ne craignez rien!» («Мадемуазель, ничего не бойтесь»). Мы ее проводили. Так что такая была обстановка. Было уже мало еды, где-то на черной бирже достали гуся и даже какое-то шампанское пили. Потом они уехали в Белую армию.

- И вы тоже отправились на юг?
- Я тогда не поехала. В марте 18 года моя мать и мой отчим вывезли меня за границу. А в августе 19-го я поехала к Деникину.

- А последний раз в России вы когда были?
- 2 ноября 20 года.

Публикация Ивана Толстого


Версия для печати

АВТОРЫ
Леонтьев Ярослав
Топоров Адриан
Чарный Семен
Азольский Анатолий
Андреева Анна
Аммосов Юрий
Арпишкин Юрий
Астров Андрей
Бахарева Мария
Бессуднов Алексей
Бойко Андрей
Болмат Сергей
Боссарт Алла
Брисенко Дмитрий
Бутрин Дмитрий
Быков Дмитрий
Веселая Елена
Воденников Дмитрий
Володин Алексей
Волохов Михаил
Газарян Карен
Гамалов Андрей
Галковский Дмитрий
Глущенко Ирина
Говор Елена
Горелов Денис
Громов Андрей
Губин Дмитрий
Гурфинкель Юрий
Данилов Дмитрий
Делягин Михаил
Дмитриев-Арбатский Сергей
Долгинова Евгения
Дорожкин Эдуард
Дудинский Игорь
Еременко Алексей
Жарков Василий
Йозефавичус Геннадий
Ипполитов Аркадий
Кашин Олег
Кабанова Ольга
Кагарлицкий Борис
Кантор Максим
Караулов Игорь
Клименко Евгений
Ковалев Андрей
Корк Бертольд
Красовский Антон
Крижевский Алексей
Кузьминская Анна
Кузьминский Борис
Куприянов Борис
Лазутин Леонид
Левина Анна
Липницкий Александр
Лукьянова Ирина
Мальгин Андрей
Мальцев Игорь
Маслова Лидия
Мелихов Александр
Милов Евгений
Митрофанов Алексей
Михайлова Ольга
Михин Михаил
Можаев Александр
Морозов Александр
Москвина Татьяна
Мухина Антонина
Новикова Мариам
Носов Сергей
Ольшанский Дмитрий
Павлов Валерий
Парамонов Борис
Пахмутова Мария
Пирогов Лев
Пищикова Евгения
Поляков Дмитрий
Порошин Игорь
Покоева Ирина
Прилепин Захар
Проскурин Олег
Прусс Ирина
Пряников Павел
Пыхова Наталья
Русанов Александр
Сапрыкин Юрий
Сараскина Людмила
Семеляк Максим
Смирнов-Греч Глеб
Степанова Мария
Сусленков Виталий
Сырникова Людмила
Толстая Наталья
Толстая Татьяна
Толстой Иван
Тимофеевский Александр
Тыкулов Денис
Фрумкина Ревекка
Харитонов Михаил
Храмчихин Александр
Черноморский Павел
Чеховская Анастасия
Чугунова Елена
Чудакова Мариэтта
Шадронов Вячеслав
Шалимов Александр
Шелин Сергей
Шерга Екатерина
Янышев Санджар

© 2007—2009 «Русская жизнь»

При цитировании гиперссылка на www.rulife.ru обязательна

Расскажи о сайте: