Русская жизнь
Новости издательстваО журналеПодписка на журналГде купить журналАрхив
  
НАСУЩНОЕ
Драмы
Хроники
БЫЛОЕ
«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»
Топоров Адриан 
Зоил сермяжный и посконный

Бахарева Мария 
По Садовому кольцу

ДУМЫ
Кагарлицкий Борис 
Cчет на миллионы

Долгинова Евгения 
Несвятая простота

ОБРАЗЫ
Ипполитов Аркадий 
Ожидатели Августа

Воденников Дмитрий 
О счастье

Харитонов Михаил 
Кассандра

Данилов Дмитрий 
Пузыри бытия

Парамонов Борис 
Шансон рюсс

ЛИЦА
Кашин Олег 
«Настоящий диссидент, только русский»

ГРАЖДАНСТВО
Долгинова Евгения 
Похожие на домашних

Толстая Наталья 
Дар Круковского

ВОИНСТВО
Храмчихин Александр 
Непотопляемый

МЕЩАНСТВО
Пищикова Евгения 
Очередь

ХУДОЖЕСТВО
Проскурин Олег 
Посмертное братство

Быков Дмитрий 
Могу

ОБРАЗЫ Лузеры
на главную 3 декабря 2008 года

Проспи, художник

Русский лузер как литературный тип


В начале нулевых мы с прекрасным петербургским критиком Никитой Елисеевым придумали журнал «Лузер». Потом, когда Россия стала подниматься с колен и актуальней стали родные названия, мы переименовали его в «Лох», а когда русским стало все вокруг, от жизни до пионера, нам понравился вариант «Русский лох» или даже «Архилох», потому что наш круче всех. Мы и теперь еще, встречаясь в Москве или Питере, любим пофантазировать о нашем антиглянцевом глянце. По-моему, сегодня это очень актуальный проект. Мы открыты для контактов. Журнал должен быть дешев в производстве: газетная бумага, отвратительные черно-белые фотографии, крайне примитивная верстка — короче, полное соответствие формы содержанию.

Идея была в следующем. В девяностые все массово подвинулись на изложении историй успеха. Безработные историки сочиняли очерки о том, как повезло Паганини или Грейс Келли. Вообще-то им не шибко везло, даже Грейс Келли сменила звездную кинокарьеру на скучную роль монакской княжны и погибла в 52 года, не говоря уж про Паганини, но теперь все это проходило по разряду триумфов, потому что все они уже умерли, и это можно считать их главным везением. При рассказывании любой истории акцентировалась спасительная роль случайности в сочетании с проповедью упорного труда. Удивительный этот гибрид возникал потому, что гламур почти сплошь был лицензионный, запускался либо западными менеджерами, либо западными же выпускниками, а потому роль упорного труда оставалась ведущей; русская же специфика выражалась в том, что трудолюбивому рыбаку в конце концов попадалась говорящая щука, после чего он передвигался уже исключительно на печи. Как ни странно, это действительно классический русский сценарий успеха — синтетический, евразийский: работать, конечно, надо, потому что трудящийся человек проявляет похвальное смирение и не мельтешит под носом у государства, и вообще труд есть благо, но награда все равно достается не тому, кто трудится, а тому, кому повезет. Что-то вроде оптимальной для работодателя схемы, когда работа делается по контракту, а зарплата распределяется через лотерею.

Читать все это было, конечно, невозможно. Считалось, что депрессивной стране надо указать ослепительную перспективу, повесить, что ли, морковку перед носом, — но это ведь наивное горьковское заблуждение, что простые девушки любят читать исключительно про жизнь виконтов. Настя в «На дне» только про это и читает, но случай самого Горького доказывает обратное: массовый успех приходит лишь к тому писателю, который рассказывает читателю про него самого. Пришел человек из низов, показал низам их быт, как он выглядит со стороны, — и все схватились за голову. Правда и то, что такую картину выдержит не всякий читатель, что реализм возникает на подъемах общественного сознания, когда надо звать к действию, а в моменты депрессий, может, и плодотворней дурить читателя сказками, — но читать про чужое счастье в такие минуты тем более невыносимо. Так что наш журнал, по-моему, должен был иметь успех.

Мы собирались публиковать там истории разорений, поскольку все писали о крупных обогащениях, а все состояния получились примерно одинаково. Сценарий этот хорошо изложен в классическом анекдоте, когда дядя-миллионер делится опытом с племянником: у меня было два цента, я купил яблоко, очистил его и продал за четыре цента. Купил два яблока, очистил их и продал за восемь центов. Купил четыре яблока... и так бы и занимался всей этой фигней до сих пор, если бы дядя Билл внезапно не оставил мне состояние. Этот анекдот рассказал мне когда-то на Чукотке олигарх А. Перефразируя Толстого, все состояния нажиты одинаково и почти всегда нечистоплотно, а вот разорения сугубо индивидуальны. Засим, там публиковались бы истории несчастной любви. И если большинство эротических изданий печатают ликующие отчеты о прекрасном сексе, который однажды случайно получился в роскошном СВ с шикарной попутчицей, — мы печатали бы подборки писем о том, как не дала или не встал (уверяю вас, такое случается, и даже чаще, чем роскошный секс в шикарном СВ с обалденной попутчицей). В общем, это был бы очень утешительный журнал, и что-то мне подсказывает, что он еще вполне возможен, благо обстановка более чем располагает.

И вот, сочиняя концепцию этого фантастического издания, мы столкнулись с настоящей терминологической проблемой: в России более, чем где-либо, отчетлива пропасть между лузером и аутсайдером. Отечественная литература отследила ее раньше, чем философия и социология: все российские неудачники четко подразделяются на два отряда: тех, кто играет и проигрывает, и тех, кто воздерживается от игры. Первые очень любят упрекать вторых в лузерстве, но это только для того, чтобы им самим было не так одиноко проигрывать. Для сравнения: сквозной персонаж Зощенко — явный и беспримесный лузер. Он беспрестанно стремится к социализации, к жалкому жизнеустройству, хотя бы посредством козы, к завоеванию копеечного уважения копеечных соседей или сослуживцев, — одним словом, очень много суетится с ничтожным результатом. Именно поэтому он так много разговаривает, забалтывая внутреннюю свою бездну. А герой Вагинова — аутсайдер. Он коллекционирует ненужные, но любопытные вещи, беседует с падшими, но любопытными людьми, сочиняет непубликабельные, но любопытные повести. По материальному своему статусу они с героем Зощенко примерно равны, и более того — могут соседствовать в одной коммуналке (которая раньше принадлежала целиком семье вагиновского героя, а зощенковский герой приходил туда в качестве маляра). Но внутренний статус у них разный, и если зощенковский герой обречен, то вагиновский в своем условном мире, никому особенно не нужном, может выжить. Он словно проваливается в норку, которую сам себе вырыл. Важное правило жизни: тоталитарный социум ненавидит тех, кто пытается в него встроиться, боится и терзает тех, кто с ним борется, но не всегда может догнать и ущучить тех, кто умудряется существовать параллельно; как гласит первое правило борца с игроманией, единственный способ выиграть — это не играть. Дело в том, что советский — да и постсоветский — социум играет без правил. Ему можно все, тебе — ничего. Если он предлагает тебе сделать карьеру, построить бизнес, на худой конец влезть в ярмо ипотеки, будь уверен — тебя поимеют. Всякая российская успешность — в силу довольно быстрой смены исторических парадигм — сводится к попаданию на «Титаник», и разница между так называемыми виннерами и лузерами всего лишь в том, что виннеры поплывут в первом классе, а лузеры в третьем. Но аутсайдер на «Титаник» не стремится: он просто сидит на берегу реки и ждет, пока этот «Титаник» поплывет мимо.

Рассказываю, почему так происходит. В силу разных причин... а впрочем, почему бы сейчас не объяснить эти причины? Мне кажется, одна из важных миссий России в мире — демонстрация глупости, обреченности, изначальной онтологической неправильности всех чужих способов жизни: мы словно нарочно пародируем их, чтобы по контрасту сделалась очевиднее тайная правильность нашего собственного образа действий. Русская жизнь — как и одноименный журнал — являет собой сложный конгломерат неочевидных и тонких методик: тут и горизонтальная солидарность, и множество общественных договоров, и лазейки в законах, и умение предаваться ненужным на первый взгляд занятиям, и особая национальная форма лени, являющаяся в действительности лишь способом воздержания от ненужной и губительной суеты. Русская жизнь может казаться абсурдной, полной ненужных ограничений и предрассудков — как система индийского общества с точки зрения британца; но британец пусть живет в Британии, а из Индии его рано или поздно попросят. Разумеется, индус может надеть британский смокинг, и он даже будет прилично на нем сидеть, — но, думается, нет лучшего способа доказать абсурдность и комичность смокинга. Так и Россия, примеряющая периодически то французское просвещение, то немецкую деловитость, то американскую изворотливость, то всемирную космополитическую революционность, — и все для того, чтобы довести это до абсурда и тем скомпрометировать окончательно. Любой, кто стремится к внешнему успеху, участвует в этом пародийном спектакле и завоевывает в результате пародийную шоколадную медаль, орден Сутулова на спину, публичное разоблачение и хорошо, если не ссылку. Истинный российский успех делается на других аренах, и главная заслуга тут — неучастие. Аутсайдера могут травить и гнобить, но, в конце концов, он посмеется последним.

Это хорошо понял блестящий российский режиссер Овчаров в своем недавнем «Саде» — вольной экранизации последней чеховской комедии. Он взял всех смешных, жалких и обреченных персонажей пьесы — от Гаева до Трофимова — и сделал их благородными красавцами. А всех деловитых и успешных — собственно, только одного, потому что не лакея же Яшу считать таковым, — вывел карикатурно, наделив массой комических, гротескных черт. Всего-то и понадобилось — добавить финальный титр «Шел 1904 год». И теперь смотрите, что получается. Если бы не опыт Акунина с «Чайкой», — по-моему, упрощенный, — имело бы смысл написать пятый акт «Вишневого сада», из которого все стало бы понятно. Думаю, возможны три варианта.

Первый. Париж, 1921 год. Шестидесятилетняя Раневская, давно обжившись во Франции, похоронив подлого любовника, который болел-болел, да и умер, наконец вышла замуж за приличного пожилого француза и тихо проживает на вилле в Ментоне среди цветущего — не вишневого, конечно, а олеандрового — сада. Ее дочь Аня замужем за крупным буржуа и помогает матери — русские дворяне не очень умеют зарабатывать, но взаимовыручка у них поставлена. Во Францию чудом сумел сбежать пятидесятилетний Лопахин — без гроша, без связей: имущество реквизировано, по-французски говорит хуже Яши, за переход границы пришлось отдать последние серебряные ложечки. Он находит Раневскую и падает ей в ноги: Любовь Андреевна! Выручайте! Пустите пожить, пока освоюсь!

— Живите, голубчик, — добродушно говорит Раневская. Ей не привыкать: он ведь сын и внук ее крепостных. — У нас как раз дворецкий приболел...

— Ух, мы развернемся, — потирает руки Лопахин. — Большевики падут через месяц, самое большее — через два. Вернем землю, начнем хозяйствовать по-новому... ух!! Я вам, Любовь Андреевна, все верну, все как есть. Правда, сада уже нет, вырубил. Там теперь дачи. Но ничего, мы насадим новый... думаю, сливовый... хорошо также груши...

— Голубчик, — снисходительно говорит Раневская, уже знающая из газет, что на месте ее бывшего сада теперь коммуна для перевоспитания беспризорников имени отважного борца с буржуазией маркиза де Сада. — Они не падут ни через месяц, ни через два... а когда падут, там уже нечего будет спасать, потому что все, включая землю, сгниет до основания. Вы разузнайте лучше, не нужны ли тут где шоферы... или вот в ресторане у нас напротив официантом служит полковник Стецкий, чудесный человек, такие манеры... он вам поможет устроиться на первое время...

— Нет, нет! — говорит Лопахин, размахивая руками. — Я тут уже сговорился одному французу продать имение... после большевиков, конечно. Но ведь это на месяц только. Дают неплохие деньги, и вообще — надобно дело делать! Надо развернуться! Мы покажем всем, тут ведь не Россия, тут легко вести настоящие дела, только вы, нытики, все сидите по виллам... А я покажу лягушатникам, что такое русский купец!

Любовь Андреевна смотрит на него снисходительно, покачивая седеющей головой. Лопахин, Лопахин. Как был ты мужичок, так и остался. Ладно, я сама поговорю с полковником Стецким...

Вариант второй. Тот же самый 1904 год, Лопахин приобрел вишневый сад и только собрался вступить во владение им, как к нему нагрянула полиция. Вы купец Лопахин? Точно так-с. У вас обыск, господин Лопахин. Это ведь вы хозяин данного имения? Я-с. (Раневская-то уже не хозяйка!) Так у вас, г-н Лопахин, проживает известный нелегал-террорист Трофимов, а кроме того, до нас дошли слухи, что вы уморили старого слугу Фирса. И вообще вы нам давно не нравитесь, а все потому, что ваш соперник по торгам г-н Дериганов имеет связи в тайной полиции. Помните г-на Дериганова, у которого вы перебили выгодную сделку? Он по пяти набавлял, а вы по десяти, действие третье? Ну так вот, ему обидно стало, да и всякий бы обиделся. А то вы не знаете, Ермолай Алексеич, как делается русский бизнес. Позвольте вам заметить, что у вас и по предыдущим сделкам бумаги не в порядке, и мы давно уже наблюдаем за стремительным ростом молодого промышленника, и ваши пожертвования на Художественный театр тоже довольно сомнительны, потому что там идет противоправительственная пьеса «На дне», сопровождаемая демонстрациями. Короче, собирайтесь, Ермолай Алексеевич, вы едете с нами, а имение вместе с садом переходит в государственную собственность. А вы что ж думали, оно достанется Дериганову? Нет, г-н Лопахин, в этом мы можем вас утешить. Г-н Дериганов должен был знать, к кому обращается. Волка на собак в помощь не зови. И Лопахина уводят, и раздается звук лопнувшей струны. А Раневская уезжает в Париж и правильно делает.

Наконец, третий вариант, который, кажется, больше всего понравился бы самому Овчарову, потому что главный герой его экранизации — прелестный Симеонов-Пищик в исполнении Евгения Филатова. Это беспутный, недалекий и добрый дворянчик, которого вечно что-то спасает от разорения в самый последний момент. Вот и сейчас англичане нашли у него на участке какую-то белую глину. И когда имение Раневской вот-вот уйдет с торгов, он привозит этих англичан в гости, посмотреть на вишневый сад, гордость губернии, — и один англичанин подозрительно ковыряет почву, после чего просит лопату. Лопахин приносит лопату, с любопытством глядя на заморского гостя. Англичанин легонько надкапывает почву — и, о чудо, нефтяной фонтан начинает бить из земли! Вот отчего здесь всегда росли такие прекрасные вишни, у них был отчетливый нефтяной привкус! «Я покупаю у вас эту землю, сколько вы за нее хотите?» Раневская называет астрономическую сумму. «Нет, это маловато, я удваиваю. Вы и сами не знаете, что у вас тут такое... в недрах». «Но вы не вырубите сад?» — с трепетом спрашивает Раневская. «О нет! Позвольте заметить, что именно благодаря саду здесь и образуется нефть: вишня перегнивает, перепревает... и от этого путем геологических преобразований...» «Я дам больше! — ревет Лопахин. — Все отдам, только продайте вишневый сад мне, мне!» — «Ах, подите вон, голубчик», — небрежно говорит Раневская. — Фирс, шампанского!«Фирс вносит шампанское. Англичанин выливает вино и наполняет бокалы чистейшей вишневой нефтью из фонтана. Все пьют, танцуют, Шарлотта жонглирует, из-за сползающегося занавеса доносится вопль Пети Трофимова: «Здравствуй, новая жизнь!»

Все эти варианты служат доказательством единственной мысли, которую Овчаров проводит с завидной последовательностью. Да, на коротких временных дистанциях почти всегда выигрывают Лопахины, люди действия, потому что ведь вся чеховская пьеса — не что иное как сентиментальная вариация на тему «Стрекозы и муравья». Поди-ка попляши. Хорошо, попляшем, но помните, что Россия — страна не очень предсказуемая, и один из главных ее законов заключается в том, что рациональные стратегии тут обречены. Ты можешь надрывно и натужливо работать всю жизнь, а в конце у тебя все отберет государство, либо случится революция, которая уничтожит это государство и тебя вместе с ним, либо, наконец, возникнут иррациональные обстоятельства вроде тюменского нефтяного месторождения, которые докажут, что работать было вообще необязательно, и во имя чего ты горбатился? Мы живем не по закону, а по благодати. Наши поэты жгут свои рукописи в ночной астраханской степи, «чтобы подольше было хорошо». У нас выигрывает тот, кто больше всего отдал, тот, кто меньше всего трясется над нажитым, тот, кому оно вообще по большому счету не нужно. Говорит же у Овчарова Петя Трофимов (этой реплики у Чехова нет): «И когда ты утверждаешь, что из твоих дачников вырастут настоящие хозяева, — это тоже размахиванье руками...»

В последнее время я подрядился преподавать в школе — не в связи с кризисом, потому что больших денег там нет, а в связи с закрытием «Времечка», после которого у меня почти не осталось занятий, за которые можно было бы себя уважать. Там от меня был толк, я иногда кому-то реально помогал, а журналистика — это так, подмигнуть своим, чтобы не скучали. Польза есть, но иллюзорная. А в школе хоть видишь иногда, как у ребенка на глазах пробуждаются способности, шебуршатся, так сказать, мысли... Короче, спасибо школе, позвавшей меня преподавать: я попал как раз на «Обломова». А современные дети довольно умные, и вот один из них мне говорит: прочел я, знаете, этого вашего Добролюбова. Впору писать ему ответ через 150 лет «Что такое штольцевщина». Он пишет, что Обломов не хочет жить, служить, — а Штольц что, служит? Мы знаем, как он нажил состояние? Мы о его методах получаем представление единственный раз — когда он улаживает дело с «братцем», с Иваном Матвеичем, который Обломова чуть не ограбил. Он что, по закону действует? Нет-с, он идет к знакомому генералу, с которым он, по словам «братца», общается запросто и на ты. И генерал устраивает братцу такой разнос, что лучше бы побил. Вот как делаются в России дела, вы поняли? И вы хотите, чтобы Обломов встал с дивана ради вот такой карьеры? Оставьте его в обломовском раю, где крыльцо вечно шатается и будет шататься еще двадцать лет, потому что его делал гениальный плотник Лука. И учтите, что как только Штольц отдерет управляющего за ухо и потребует сделать новое крыльцо, — это новое крыльцо дня не простоит.

В общем, это верно. Обломов — как раз не лузер, потому что никаким неудачником его не назовешь: в него влюбляются женщины — сначала Ольга, потом Пшеницына; его обожают друзья; у него чудом в последний момент обнаруживаются деньги или спасительные варианты, и умирает он смертью праведника, не мучаясь. А что будет со Штольцем — я не знаю. По всей видимости, ничего хорошего. Или общественный катаклизм подкосит, или Ольга изменит, или в один прекрасный день накроет вечная русская болезнь деятельных людей — осознание полной тщеты всего сущего; и уедет он за границу, как Владимир Яковлев на пике успеха «Коммерсанта», и будет там жить то ли в монастыре, то ли в растаманской общине, думая о том, как течет река. Потому что именно это и есть цель всех умных людей в России; а если они вовремя не спрыгнут с «Титаника» — с ними будет то же, что и с «Титаником».

Об этом замечательно у Юнны Мориц: «Проспи, проспи раздачу лаврового листа, и бешенство скота, и первые места. Проспи трескучий бред блистательных побед, проспи свою могилу и в честь нее обед. Проспи, проспи, художник, проспи, шалтай-болтай, проспи же все, что можно, и всюду опоздай. А катится клубком за лакомым куском пусть тот, кто тем и славен, что был с тобой знаком».

Именно поэтому все население России делится на лузеров и аутсайдеров. А где же виннеры, скажете вы? А виннеров нет, скажу я. Именно потому, что сразу после победы они начинают размахивать руками, продлевать сроки своего всемогущества, выдумывать агрессивную риторику, затаптывать конкурентов и размазывать оппонентов, и плясать на костях, а русский Бог этого не любит. Он любит тех, кто молится, а не тех, кто расшибает лоб.

Тот, кто молится, смотрит на очередной кризис без всякого злорадства, с понятным сочувствием. Он сидит на берегу, всем своим видом приглашая к нему присоединиться, и занимается чем-нибудь бесполезным, но приятным, вроде выпиливания рамочек или сочинения песенок. На берегу много места, древесная тень приятна, плоды земли изобильны, рыба ловится без труда, поют усладительные птички. Все желающие найдут здесь приют, покой и занятие по сердцу.

Но они не хотят. Их манит трансатлантический лайнер.

Ну, счастливого пути, счастливого пути.


Версия для печати

АВТОРЫ
Леонтьев Ярослав
Топоров Адриан
Чарный Семен
Азольский Анатолий
Андреева Анна
Аммосов Юрий
Арпишкин Юрий
Астров Андрей
Бахарева Мария
Бессуднов Алексей
Бойко Андрей
Болмат Сергей
Боссарт Алла
Брисенко Дмитрий
Бутрин Дмитрий
Быков Дмитрий
Веселая Елена
Воденников Дмитрий
Володин Алексей
Волохов Михаил
Газарян Карен
Гамалов Андрей
Галковский Дмитрий
Глущенко Ирина
Говор Елена
Горелов Денис
Громов Андрей
Губин Дмитрий
Гурфинкель Юрий
Данилов Дмитрий
Делягин Михаил
Дмитриев-Арбатский Сергей
Долгинова Евгения
Дорожкин Эдуард
Дудинский Игорь
Еременко Алексей
Жарков Василий
Йозефавичус Геннадий
Ипполитов Аркадий
Кашин Олег
Кабанова Ольга
Кагарлицкий Борис
Кантор Максим
Караулов Игорь
Клименко Евгений
Ковалев Андрей
Корк Бертольд
Красовский Антон
Крижевский Алексей
Кузьминская Анна
Кузьминский Борис
Куприянов Борис
Лазутин Леонид
Левина Анна
Липницкий Александр
Лукьянова Ирина
Мальгин Андрей
Мальцев Игорь
Маслова Лидия
Мелихов Александр
Милов Евгений
Митрофанов Алексей
Михайлова Ольга
Михин Михаил
Можаев Александр
Морозов Александр
Москвина Татьяна
Мухина Антонина
Новикова Мариам
Носов Сергей
Ольшанский Дмитрий
Павлов Валерий
Парамонов Борис
Пахмутова Мария
Пирогов Лев
Пищикова Евгения
Поляков Дмитрий
Порошин Игорь
Покоева Ирина
Прилепин Захар
Проскурин Олег
Прусс Ирина
Пряников Павел
Пыхова Наталья
Русанов Александр
Сапрыкин Юрий
Сараскина Людмила
Семеляк Максим
Смирнов-Греч Глеб
Степанова Мария
Сусленков Виталий
Сырникова Людмила
Толстая Наталья
Толстая Татьяна
Толстой Иван
Тимофеевский Александр
Тыкулов Денис
Фрумкина Ревекка
Харитонов Михаил
Храмчихин Александр
Черноморский Павел
Чеховская Анастасия
Чугунова Елена
Чудакова Мариэтта
Шадронов Вячеслав
Шалимов Александр
Шелин Сергей
Шерга Екатерина
Янышев Санджар

© 2007—2009 «Русская жизнь»

При цитировании гиперссылка на www.rulife.ru обязательна

Расскажи о сайте: