Русская жизнь
Новости издательстваО журналеПодписка на журналГде купить журналАрхив
  
НАСУЩНОЕ
Драмы
Хроники
БЫЛОЕ
«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»
Топоров Адриан 
Зоил сермяжный и посконный

Бахарева Мария 
По Садовому кольцу

ДУМЫ
Кагарлицкий Борис 
Cчет на миллионы

Долгинова Евгения 
Несвятая простота

ОБРАЗЫ
Ипполитов Аркадий 
Ожидатели Августа

Воденников Дмитрий 
О счастье

Харитонов Михаил 
Кассандра

Данилов Дмитрий 
Пузыри бытия

Парамонов Борис 
Шансон рюсс

ЛИЦА
Кашин Олег 
«Настоящий диссидент, только русский»

ГРАЖДАНСТВО
Долгинова Евгения 
Похожие на домашних

Толстая Наталья 
Дар Круковского

ВОИНСТВО
Храмчихин Александр 
Непотопляемый

МЕЩАНСТВО
Пищикова Евгения 
Очередь

ХУДОЖЕСТВО
Проскурин Олег 
Посмертное братство

Быков Дмитрий 
Могу

ЛИЦА Лузеры
на главную 3 декабря 2008 года

Легко не было никогда

Инна Генс-Катанян: из Эстонии в Россию

Слева направо: Василий Васильевич Катанян, Василий Абгарович Катанян и Инна Юлиусовна Генс-Катанян. Переделкино. 1979

Эстония — ЭССР

Советские войска вошли в Эстонию, когда мне было 11 лет.

Мой отец был левых взглядов. Это была удобная позиция — быть состоятельным человеком (папа работал представителем шведского спичечного треста Timber Company в Эстонии), иметь дома картины старых мастеров и при этом выступать за равноправие. Плюс ко всему отец, говорящий по-немецки еврей, был очень сильно культурно связан с Россией. Кроме прочего, он был членом общества «Паллас», страстным букинистом и антикваром, и еще в 30-е частенько наезжал в Москву, где его знали по имени в половине лавок; он регулярно получал каталоги московских магазинов. А однажды даже вывез большую группу эстонской интеллигенции на театральный фестиваль в Москву. В 1937 году ему не дали визу — ну, все было уже понятно. В 1940 году он поехал сдавать дела в Швецию и обратно возвращался через Германию. И там он насмотрелся: «Скамейки не для евреев», «Евреям не входить». Было ясно, что там тоже все плохо. О концлагерях открыто еще никто не говорил, но я бы сказала, они уже подразумевались.

Ну а в 1939 в Эстонии появились советские военные базы, и еврейское население как никакое другое чувствовало, что близка оккупация, — либо немцы, либо Советы. Я помню, какой-то мальчик, года на два меня старше, сказал мне в автобусе: «Скоро здесь будут русские». А перед входом войск была знаменитая демонстрация, в которой принимали участие эстонские рабочие и еврейская беднота. Они прошли мирным маршем до президентского дворца Кадриорг и потребовали от президента Константина Пятса присоединения к Советскому Союзу. Я эту демонстрацию видела: сидела на дереве и махала платком. Мама, узнав об этом, прибежала, сняла меня с ветки и немедленно отправила из города на дачу — то ли в наказание, то ли от греха подальше.

Эстония практически не сопротивлялась. Правда, казармы, находящиеся чуть в стороне от города, затеяли стрельбу — но больше для собственного достоинства, ведь никакого стратегического заградительного значения эти казармы не имели. Продолжалось эта заварушка часов двенадцать, не больше. Сопротивления никто и не пытался оказывать... Знаете, папина контора выходила окнами на главную площадь, и в дни парадов мы ходили смотреть на проход техники с их балкона. И это каждый раз было довольно мило и трогательно — я сейчас точно не помню, сколько у Эстонии тогда было танков, но если скажу, что десять, ошибусь не сильно.

Таллин — Сибирь

Несмотря на то, что евреи в Эстонии жили обособленно, все понимали, что выбирать придется между Германией и СССР. Мой дядя, к примеру, в свое время сказал, что не поедет в Россию ни при каких обстоятельствах, потому что там «нет нормальных уборных». Он, бедный, окончил свою жизнь в противотанковом рву на городской границе Тарту. Но вообще евреи больше верили разговорам о равноправии наций, которое соблюдается в Советском Союзе.
Вскоре после входа красных начались высылки, и к весне они стали массовыми: я приходила в школу, и каждый день (!) наш класс недосчитывался пяти-шести детей. В вагоны грузили всех, кто имел хотя бы какое-то отношение к буржуазии, — если у человека находилась собственность, его путь лежал в Сибирь. При этом не трогали крупных акционеров. Мой отец, на счастье, не имел собственности, нас не тронули. «Как вы допускаете, что Инна ходит в пионерском галстуке?» — спрашивала у моей мамы соседка.

В лесах тогда как раз начали собираться «лесные братья», которые боролись против немцев и против Советов, за независимую Эстонию. У одной моей подруги был любимый, который как раз возглавлял такой партизанский отряд. Как только он после войны вышел из леса, ему тут же дали 25 лет. Взяли и ее, но ей повезло — она по совету своей сокамерницы сыграла дурочку. «О чем вы говорили с преступником?» — спрашивал ее следователь. «О любви», — отвечала она и густо краснела.

Как ни странно, мой отец в новой ситуации наконец стал заниматься делом, которое было ему по душе, — на шведов-то он в свое время работал только для содержания семьи. Он поступил в Художественный музей. В числе прочего, ему как эксперту пришлось заниматься выдачей разрешений на вывоз культурных ценностей, которые увозили с собой фольксдойче, выезжавшие по милостивому разрешению Советов из Эстонии. Так что войну он встретил на таможне.

Таллин — Ташкент — Ленинград — Таллин

Первого июля отец сказал, что мы уезжаем в эвакуацию. Я стала собирать вещи. Отец снимал со стены картины Коровина и Сомова, рассчитывая, что в трудную минуту они дадут нам средства для жизни. В Узбекистане отцу крупно повезло как минимум дважды — сразу по приезду он погрузил вещи на ослика и попросил его всадника доставить багаж по адресу, который он для нас нашел, и сам уехал налегке. К удивлению местных, хозяин ишака не украл вещи, а действительно привез их нам. Во-вторых, он довольно быстро устроился на работу в отдел редкой книги Ташкентской публичной библиотеки.

Собственно, в эвакуации я выучила русский язык. Отец посоветовал мне ходить и списывать все надписи и вывески, которые я увижу, а он их будет переводить и учить со мной. Я добросовестно переписывала все, что видела на вывесках и заборах — и половину папа вычеркивал, потому что это был русский мат в тех или иных сочетаниях.

В Таллин мы вернулись в 1944 году, еще до конца войны. Наш дом был опустошен, библиотека национализирована немцами, войти в дом нам не дали. У нас начались черные времена — моего брата Льва за «сокрытие социального происхождения» выгнали из Тартусского филиала Таллинского Художественного института, где он преподавал. А затем начали травить отца — вышла статья «Об одной вредной книге», в которой был разгромлен отцовский путеводитель по старому Таллину — за буржуазный национализм. Затем в 1951 году отца арестовали, он перенес два инфаркта, был выпущен на поруки и вскоре умер. Мать совершила самоубийство.

Я же за это время успела закончить Восточный факультет ЛГУ по специальности иранистика и вернулась обратно в Таллин. Своими профессиональными знаниями я воспользовалась один раз в жизни: в середине 50-х перевела современную иранскую повесть на эстонский язык. В Эстонии у меня не складывалось ничего — поступив на работу в Государственную библиотеку ЭССР, я доросла до должности старшего библиотекаря и поняла, что это мой предел. Было скучно, расти дальше без членства в партии было невозможно, а членство в партии... ну как-то я представить не могла своего членства в партии. 13 января 1953 года, как сейчас помню, я пошла на работу после выхода в «Правде» статьи «Убийцы в белых халатах». Почти весь день все молчали — боялись сказать хоть слово. И только старая коммунистка Зельма Тельман подошла ко мне и сказала, что «в газетах какая-то ошибка» и призвала не вешать носа.

На Восток

Я двинулась в Москву от безнадеги. Странное ощущение — никакого счастья не было в Таллине. У меня были друзья, мы играли в теннис, я ходила на работу — но жизнь была пуста. И я поехала в Москву — устраиваться на работу и поступать в аспирантуру.

Устраиваться на работу было мало реально — как только дело доходило до анкеты, все сразу заканчивалось. С пропиской было ровно то же самое — даже мои друзья, повторявшие своим шефам «ее со дня на день пропишут», говорили это все с меньшей уверенностью.

Поступить в аспирантуру оказалось еще сложнее — не помогли даже косвенные связи. Будучи в гостях у одного друга нашей семьи, я познакомилась с Константином Фединым и уж не знаю чем, но понравилась ему. Он спросил, что может для меня сделать? Я изложила: так и так, хочу продолжить заниматься иранистикой. Он меня отправил к тогдашнему главе Института востоковедения Гафурову.

Тот принял меня. Вел себя царственно, как божок. Выслушав с напускным вниманием про мои нужды и желания, он закрыл глаза и, как мне показалось, заснул. Когда я минут через пять наконец пошевелилась, он произнес: «Я не сплю. Я думаю». Затем вызвал к себе заведующего аспирантурой, сообщил ему, что я буду поступать и попросил принять документы. Я сдала ему автореферат, все положенные бумажки и стала ждать, когда же будет набор. И вот наконец его объявили, я явилась пред очи заведующего и спросила, нужно ли еще что-нибудь с моей стороны. «Я вас первый раз вижу», — ответил мне заведующий. «Как же так! — разгорячилась я, — ведь все бумаги мои у вас!» «Ничего не знаю», — ответил он мне. Я прилюдно назвала его сталинским прихвостнем, развернулась и ушла.

В результате я поступила в Институт истории искусств (сейчас он называется Институтом искусствознания). Правда, мне пришлось переквалифицироваться в японисты: я стала историком японского кино. Там была чудесная атмосфера, и перемена мне была в радость, но было, конечно, очень трудно: представьте себе, иранистка в 34 года начинает учить японский язык! Первые два месяца мне полагался преподаватель и я честно ездила куда-то на Сокол заниматься к учительнице, которая почему-то всегда была пьяна. В последний раз, помню, мы с моим коллегой приехали, а она просто не стояла на ногах, никакого занятия не состоялось. Мы нажаловались — и мне дали нового преподавателя. Он меня чему-то научил, но как только я хотя бы что-то усвоила, то поняла, что сам он просто ничего не понимает в том, что преподает. Хорошо язык я так и не выучила — за каждым пятым иероглифом приходилось лезть в словарь.

Но, так или иначе, именно с этого момента жизнь моя начала складываться — в первую очередь потому, что я встретила своего мужа, Василия Васильевича Катаняна.

Шестидесятые

Вася (позвольте мне называть его так) был кинодокументалистом и снимал фильмы о литературе и искусстве. Его отец, как известно, был последним мужем Лили Брик. Мы прожили с Василием Васильевичем вместе долгую, изумительную жизнь. Ну, а тогда я просто была отчаянно счастлива. И если в начале 60-х я в этом своем настрое была в резонансе со страной, то ближе к концу было такое... противоречие, что ли. Я чувствовала себя хорошо, как никогда прежде, но при этом было мучительно стыдно и за процесс Синявского и Даниэля, и за наши танки в Праге. Однако всеобщее упоение оттепелью я не то чтобы не разделяла, но... я все-таки выросла в независимой Эстонии, и состояние свободы для меня было привычным и естественным.

В 1968 году, кстати, я впервые попала в Японию. Перед этим меня вызвали... нет, не в райком, а прямо в КГБ. Беседа состоялась в Политехническом музее. Мне предложили записывать, что будет говорить о жизни в России японская интеллигенция в беседах с интеллигенцией советской. Тут я вспомнила свою эстонскую густо краснеющую подругу и решила сыграть дурочку. «Ой, — сказала я, — давайте, нам как раз в институте надо сдавать определенное количество листов текста, вот я вам и напишу». Гэбист посмотрел на меня как на идиотку. «Подпишите бумагу о неразглашении», — говорит на прощание. «Не могу, — сказала я, — я все-все выбалтываю мужу, ничего во мне не держится. Вон он меня на скамейке дожидается».

А сама поездка была просто сказкой. На самом деле, только приехав в Японию, я поняла, что профессию выбрала правильно. Но с приходом Брежнева мне стало трудно выезжать. Раз в два года мы (точнее, я) устраивали российско-японские киносимпозиумы: на них обе стороны имели возможность посмотреть, что нового сняли их визави. Так вот, когда симпозиумы проходили в Японии, отсматривала новые фильмы одна я: кинорежиссеры, киноведы, все-все уходили куда-то в город. Потом было очень интересно смотреть, как они выкручиваются на финальных обсуждениях. Особенно запомнился Чухрай, который по названию одного из фильмов не только выстроил у себя в голове, о чем это кино могло быть, но и смог произнести какие-то оценочные суждения. Все-таки большой режиссер, фантазия-то работала.

Забавно, что при этом через два года я была вычеркнута из списка на выезд на этот симпозиум рукой председателя Союза кинематографистов Льва Кулиджанова. Мол, пусть другие поездят. А я их готовила! Они воспринимали эти выезды как турпоездки, а не как профессиональные командировки.

Брежнев, друзья и несостоявшийся отъезд

Ну а наша жизнь от многого нас хранила. У нас в доме бывали знаменитые наши с Васей друзья — Сергей Параджанов, Эльдар Рязанов, Майя Плисецкая, Ив Сен Лоран. И как и во всякой интеллигентской семье у нас в определенные моменты возникал сакраментальный вопрос: ехать или не ехать. И я его всегда решала вполне определенно. Я знала людей, эмигрировавших из гитлеровской Германии в Эстонию. Я видела, как их жалела местная мещанская еврейская среда. Но вот интеллектуального круга они лишились навсегда.

Ну а для меня именно среда общения была самым главным. Вася и наши с ним друзья — именно это было для меня главным сокровищем жизни в Москве, и именно они и составляли нашу жизнь. Об этом стоит говорить и писать отдельно. Расскажу только, что Вася с Эльдаром как-то хотели отмечать золотую дружбу — 50 лет без единой ссоры. Рязанов вставлял нашу фамилию почти в каждый свой фильм: если вы помните, то «Ирония судьбы» как раз начинается с того, что надо идти к Катанянам...

Ну, если уж говорить про совсем другое измерение жизни, так или иначе, уже было не так страшно — риска, что тебя арестуют, уже не было. Можно было спокойно заниматься японским кино. С другой стороны, десятилетиями могло ровным счетом ничего не происходить — но это была плата за относительное спокойствие.

Впрочем, спокойствие спокойствием, а работать Васе часто мешали — несмотря на то, что он изначально поставил себя как документалист, снимающий только про искусство и литературу. Он хотел делать фильм о том, что музы в годы войны не молчали, — его завернули. Из шестнадцати снятых им фильмов далеко не все он сделал по собственной воле. Когда сделал ленту про Райкина, так ему ее всю ножницами изуродовали: «Зал у Райкина вмещает 500 человек, а у вас в фильме его увидит вся страна». Выдирали целые эпизоды. Я помню, как сдала статью в «Искусство кино» по своей теме, и мне сказали: ну, готовься, редактор Сурков тебе все исчеркает. А редактор Сурков, кажется, даже не заглянул в нее. Приятно было заниматься тем, в чем другие не разбираются, но при этом чувствовала я себя... странно. Легко не было никогда. В брежневские годы — прежде всего из-за всепобеждающего идиотизма.

А выезжать было по-прежнему трудно — Союз кинематографистов разрешал покидать СССР раз в четыре года. Я жаловалась Василию Васильевичу, что не выдержу еще одного разговора с райкомовской комиссией. Там ведь сидели какие-то специальные, абсолютно невыносимые люди с абсолютно невыносимыми вопросами, отвечать на которые было выше моих сил. На одном из таких интервью меня спросили: почему вы, с вашей блестящей характеристикой, до сих пор не вступили в партию? Я ответила, что считаю для себя возможным честно жить и не вступать при этом в КПСС. Меня просто выгнали за дверь, сказали: «Выйдите вон». Моя коллега потом сказала: «Ну сама подумай — еврейка, беспартийная. Конечно, им стало противно!»

Восьмидесятые, девяностые и нулевые

Как ни странно, вторые так называемые «лихие» годы мы встретили довольно счастливо: в 1991 году ушли с Катаняном на пенсию, он стал пересматривать свои тексты, выпустил книгу мемуаров, готовил и передавал в архивы документы Лили Брик. В 1999 году его не стало. Уже после его смерти я собрала несколько книг текстов — это облегчило мне разлуку.

С трепетом я наблюдала за тем, как в Эстонии возрождается независимость. Я очень хотела, чтобы они снова стали сами собой. И я очень рада, что теперь это самостоятельная страна. Но вот чему я не рада абсолютно, так это эсэсовским маршам и всей этой дикости с Бронзовым солдатом на Тынисмяги. Не об этом думалось в 90-х, когда страна, где я родилась, покидала СССР.

И вот теперь перед нами открытый мир, который мы всегда мечтали увидеть, — но вот только мне все это досталось слишком поздно, когда уже нет сил на путешествия, страшно ездить одной. Но вот я знаю совершенно точно — завтра пойду на «Бумажного солдата».

Записал Алексей Крижевский


Версия для печати

АВТОРЫ
Леонтьев Ярослав
Топоров Адриан
Чарный Семен
Азольский Анатолий
Андреева Анна
Аммосов Юрий
Арпишкин Юрий
Астров Андрей
Бахарева Мария
Бессуднов Алексей
Бойко Андрей
Болмат Сергей
Боссарт Алла
Брисенко Дмитрий
Бутрин Дмитрий
Быков Дмитрий
Веселая Елена
Воденников Дмитрий
Володин Алексей
Волохов Михаил
Газарян Карен
Гамалов Андрей
Галковский Дмитрий
Глущенко Ирина
Говор Елена
Горелов Денис
Громов Андрей
Губин Дмитрий
Гурфинкель Юрий
Данилов Дмитрий
Делягин Михаил
Дмитриев-Арбатский Сергей
Долгинова Евгения
Дорожкин Эдуард
Дудинский Игорь
Еременко Алексей
Жарков Василий
Йозефавичус Геннадий
Ипполитов Аркадий
Кашин Олег
Кабанова Ольга
Кагарлицкий Борис
Кантор Максим
Караулов Игорь
Клименко Евгений
Ковалев Андрей
Корк Бертольд
Красовский Антон
Крижевский Алексей
Кузьминская Анна
Кузьминский Борис
Куприянов Борис
Лазутин Леонид
Левина Анна
Липницкий Александр
Лукьянова Ирина
Мальгин Андрей
Мальцев Игорь
Маслова Лидия
Мелихов Александр
Милов Евгений
Митрофанов Алексей
Михайлова Ольга
Михин Михаил
Можаев Александр
Морозов Александр
Москвина Татьяна
Мухина Антонина
Новикова Мариам
Носов Сергей
Ольшанский Дмитрий
Павлов Валерий
Парамонов Борис
Пахмутова Мария
Пирогов Лев
Пищикова Евгения
Поляков Дмитрий
Порошин Игорь
Покоева Ирина
Прилепин Захар
Проскурин Олег
Прусс Ирина
Пряников Павел
Пыхова Наталья
Русанов Александр
Сапрыкин Юрий
Сараскина Людмила
Семеляк Максим
Смирнов-Греч Глеб
Степанова Мария
Сусленков Виталий
Сырникова Людмила
Толстая Наталья
Толстая Татьяна
Толстой Иван
Тимофеевский Александр
Тыкулов Денис
Фрумкина Ревекка
Харитонов Михаил
Храмчихин Александр
Черноморский Павел
Чеховская Анастасия
Чугунова Елена
Чудакова Мариэтта
Шадронов Вячеслав
Шалимов Александр
Шелин Сергей
Шерга Екатерина
Янышев Санджар

© 2007—2009 «Русская жизнь»

При цитировании гиперссылка на www.rulife.ru обязательна

Расскажи о сайте: