Русская жизнь
Новости издательстваО журналеПодписка на журналГде купить журналАрхив
  
НАСУЩНОЕ
Драмы
Хроники
БЫЛОЕ
«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»
Топоров Адриан 
Зоил сермяжный и посконный

Бахарева Мария 
По Садовому кольцу

ДУМЫ
Кагарлицкий Борис 
Cчет на миллионы

Долгинова Евгения 
Несвятая простота

ОБРАЗЫ
Ипполитов Аркадий 
Ожидатели Августа

Воденников Дмитрий 
О счастье

Харитонов Михаил 
Кассандра

Данилов Дмитрий 
Пузыри бытия

Парамонов Борис 
Шансон рюсс

ЛИЦА
Кашин Олег 
«Настоящий диссидент, только русский»

ГРАЖДАНСТВО
Долгинова Евгения 
Похожие на домашних

Толстая Наталья 
Дар Круковского

ВОИНСТВО
Храмчихин Александр 
Непотопляемый

МЕЩАНСТВО
Пищикова Евгения 
Очередь

ХУДОЖЕСТВО
Проскурин Олег 
Посмертное братство

Быков Дмитрий 
Могу

БЫЛОЕ Скандалы
на главную 17 декабря 2008 года

Записки с Восточного фронта

Русско-японская война глазами рядовых. Часть первая

С.Корсаков. Русско-японская война. Сибирский корпус. Декабрь 1904

Печатается по: Серые книжки. Воспоминания двух солдат о Японской войне. Типография Казанской Амвросиевской женской пустыни. Шамордино, Калужской губ., 1913 г.

К ЧИТАТЕЛЯМ

В Москве на Волхонке, в небольшом лазарете, устроенном на частные средства, лежало в зиму 1904/5 года, в Японскую войну, около двенадцати человек солдат, раненых на войне. Двое из них написали свои записки, которые мы и печатаем в этой книжке без изменений.
Егор Антонов Хрестин, написавший «Подробное описание во время войны», поправился довольно скоро и уехал домой в Пензенскую губернию.
Тимофей Петров Голованов долго пролежал в лазарете; теперь он имеет хорошую службу на станции Рязань, но рана на ноге по временам вновь открывается и беспокоит его. На картинке он сидит с краю, на груди у него Георгиевский крест.
Хрестин выписался раньше, и на этой фотографии его нет.

М. Б.
29 июня 1913 г.

«Подробное описание во время войны»

Русский солдат к своему делу всегда готов. Вот японский император русскому Царю объявил войну в 1904 г. Но наш батюшка Царь Николай Александрович надеется на Бога и на своего верного слугу, который должен всегда помнить присягу, и всегда готов помереть за веру православную и батюшку Царя. Hе щадя своего живота и крови, всяк готов помереть.

В назначенное время вышли мы на плац, выстроились резервным порядком для объезда Государя Императора со свитой. К Его приезду собралось народу видимо-невидимо. Объехал ряды всех войск, здоровался. Потом проходим церемониальным маршем, и наш Государь мимо проходивших благодарил. По окончании церемониала опять выстроились, как прежде были, и Государь подъехал к каждой части, объяснял, для чего он нас созвал, и просил постараться, идти на выручку наших братцев, которые переживают трудные минуты на Дальнем Востоке, обороняются от врага нашего, Японца: благословил нас иконою, пожелал нам вернуться здравым и поехал от нас в собор, где его встречал Apxиерей с крестом в руках. И мы пошли по своим квартирам.

Heдолго после этого прожили в городе. Дождавшись назначенного времени для отправления на Дальний Восток, приготовились и пошли на вокзал, где уж для нас поезд был готов. Во время отправления сколько было народу, сколько пролито было слез посторонними лицами! И мы без всякого огорчения сели на поезд и отправились в далекий путь. Ехали мы и днем и ночью. Где на главных станциях назначено обедать, там нас кормят солдатской пищей. Пообедавши опять садимся и продолжаем путь дальше. Говорить нечего, дорогой все было. И радость, когда удастся где-нибудь на дорога горелочки захватить! Ну только плохо было: везде казенки были заперты; ну, добрые люди, заготовивши раньше, выносили, и мы платили вдвойне, а все-таки свое горе ей утоляли. Некоторый раз вздумаешь, что у тебя остались сироты дома, поплачешь; ну, а радости все-таки было больше. Несколько раз остановлялись дневать, водили в бани помыться; переднюешь, и опять с Богом в путь, дальше.

Доехали до Байкала, и нам нужно переправиться через него на ту сторону. Сели мы на Ледокол; обоз поставили внутрь, прямо в вагонах, а людей и лошадей наверх, на палубу. Знамя поставили впереди, и тронулись по воде. Заиграла музыка; просто весело у всех на душе, воодушевленная радость. Командир полка вызвал желающих на пляску, и четыре человека вышли; под музыку играют трепачка, стали плясать; поокончивши своего дела полковник подарил плясунам 20 рублей.

Переехали мы Байкал. Только вышли с Ледокола, нам объяснили великую радость, которая и для батюшки Царя и всей Pоссии; всех одушевило, когда народился Наследник. Нас построили и отслужили радостный молебен с многолетием нашему Императору Николаю Александровичу и всему Царскому дому и Христолюбивому воинству. По окончании молебна, с криком «ура», поздравил нас полковник с радостью; и повели нас на обед, где нам готовился к нашему прибытию.

Пришли с обеду, сели на поезд и опять дальше поехали. Проезжали много всякой местности, какую никогда не видали. И горы, и равнины, и леса: даже такие горы, что на нее поглядишь — шапка с головы валится! Даже около дороги, где идет машина, висят каменные скалы; попадались туннели, ведущие под каменные горы. Все в диковинку; а в Манчжурии одна туннель около трех верст. Когда стали в нее въезжать, вагоны все заперли, чтобы не выглянул никто, как бы не оторвало голову.

Приехали мы в город Харбин. Там войска видимо-невидимо, даже сколько путей на станции, наполненные воинскими поездами; там распределяют по разным дорогам. Которых на Владивосток, которых в Мукден. Суток двое простояли в Харбине; там достали мы «ханжи» (китайской горелки), маленько повеселились. Поехали мы дальше на Мукден, очень опять медленно. Стали показываться китайские деревни. Стали всматриваться, как растет у китайцев, что такое высокое, как его назвать не знали; оказался тот самый «гаолян», который, что дальше ехали, и все его больше стало попадаться.

Пришедши в Ляоян, его мы прошли по главным торговым улицам; но время было жаркое, и так как к мерзости и дурному, странному воздуху не привычны, начало рвать с души каждого солдата; даже не чаяли, когда пройдем этот зловонный город, но прошли.

Вышедши из города остановились, сделали привал; и стали вести и тащить пострадавших, раненых солдатиков, и у нас от сожаления своих братьев у некоторых потекли слезы, и даже каменеет сердце, а к каждому хочется идти вперед для помощи. Мы, дождавши кухонь, которые следовали за нами (и дорогой варилась пища), пообедавши стали ожидать приказания двигаться вперед, но вышло иначе: получили приказ, нам идти обратным путем, на левый фланг всей армии, по замечанию, что неприятель стал делать обход, а силы нашей там мало, и чтобы мы своим сделали большую помощь, и задержать противника, не дать ему ходу. Пошли мы обратным путем, и шли до самой ночи, а все торопимся. Нас застала ночь; хотя застигла нас ночь, свой назначенный поход исполнили, собрались около рассвета на назначенный пункт. Этот день от устали нам дали передохнуть. И в это время приехал к нам главнокомандующий, Его Превосходительство генерал-адъютант Куропаткин, поздоровался с войсками и с благословением предложил идти на помощь нашей маленькой горсточке православных воинов, и просил постоять за Веpy и Царя и матушку Poccию, не щадя своего живота. И мы с криком «ура» объяснили: «Во что бы ни стало постараемся, задержим неприятеля!» Чем главнокомандующий остался доволен.

Стали ожидать противника, чтобы незаметно нам встретить его и отразить огнем и чтобы воспользоваться случаем подраться в рукопашный бой. Так мы простояли с полмесяца. Хорошо было. День занятие бывает, чтобы солдатики не скучали, а ночь по очереди ходили занимать сторожевое охранение, то есть аванпосты. Вдруг вблизи начнется перестрелка; бросаешь работу и берешь ружье и ожидаешь, вот-вот наткнется. У всех солдат делается отчаянный вид; только и хочется скорей бы подраться со врагом.

Раз было дело так, что мы, весь батальон, вышли вперед, и стали делать себе окоп для цельного батальона. И вдруг на передовых постах началась перестрелка. Так что пули начали попадать к нам в редут. Мы стали ожидать к себе гостей, готовимся к бою. Но так как он к нам не пошел, только пострелял в нас; но мы, как заметили, что его здесь только одни разъезды и немного пехоты, и не стали открывать огня, чтобы не обнаружить себя.

Стало смеркаться, и мы, одна полурота, выдвинулись вперед для обороны. При темноте ночи привезли нам ужинать; но кухню подвезти нельзя близко, и сделали так: послали несколько солдат, которые могли принести для себя и для своего товарища, и тут немного подкрепили силы. Но только плохо насчет курения: хочется покурить, но опасно; если чиркнешь спичку, то при темноте можно заметить издалека. Но солдаты ухитрились так, что если нужно закурить, то один приклоняется к земле, а товарищи его накрывают шинелью, чтобы не просияло; а тогда друг от друга утыкаются в рукав и прижигают.

Всю ночь сторожили, все ожидали неприятеля. Но ожидание наше вышло напрасно. Только стало светать, и нас тронули вперед и вправо, с намерением сделать обход с правого фланга.

1 октября, на Покров Пресвятой Богородицы, мы пошли. Наша артиллерия выехала на позицию и стала из нескольких орудий палить в кумирню, где мы узнали, что находился обоз неприятеля. А пехота пошла боевым порядком в наступление; и мы наступали до самой ночи. Вспрыснул дождь, немного намочило. Но мы в самых сумерках вошли в кумирню, осмотрели; никого нет. И Бузулукского полка отдали приказание, чтобы развести огня и немного обсушиться.

Только прошел огонь, как вдруг в этот огонь неприятель сделал залп из нескольких ружей, так что одного убило насмерть и двух ранило. В момент огонь погасили и успокоились; никакого шуму не было, только выслали вперед сторожевое охранение, а остальные люди стали отдыхать; не составляя ружей, проводили ночь прямо под открытым небом.

Лишь только рассветало, слышим, к нам летит гостья, «бяк» о землю, но благодаря Бога попала на порожнее место и никого не ранила. Потом одна по одной и стали часто летать друг за другом. Но мы в недоразумении находимся: каждый думает, что с этой стороны должны быть наши войска, но по тому только можно разобрать, если упадет стакан от шрапнели, видно, что не наши. И я сидел на корне срезанного дерева, обросший мелкими кустами; наложил свою трубочку и покуриваю спокойно себе. Смотрю, летит индюшка; не долетела — разорвалась; ничего не повредило. Другая — перелет. Но и начали сыпать вчастую, и одна пролегла около нас, разорвалась и напугала меня немного. Так что у меня над ногами все кусты ссекло, повалило, но ноги не задало. Тут я немного оробел, но вся моя робкость скоро отошла; и покуривши трубку, достал из мешка сухарей и начал грызть; к случаю в баклаге была водичка; я начал размачивать и немного подкрепил силенки, и думаю: «теперь хоть и убьют», сытому будет хорошо.

Потом нам приказали сойти с этого места и уйти в кумирню. Туда мы зашли за каменные стены, стали в котелках кипятить себе чай; а он так и сыплет туда, но солдаты уж привыкли и перестали опасаться японских индюшек, даже стали ходить по открытому месту. Смотрим — приехали кухни и привезли обед. Во время сильного сражения трудно было доставлять, но тут наши кашевары осмелились и доставили прямо на позицию, несмотря на выстрелы неприятельских снарядов. Но мы тут покушали, слава Богу. Только что-то на животе стало неладно, наверное, что давно не ели горячей пищи. А я, как меня начало тошнить, давай курить трубку. Хоть горько, а все курю.

Вот, подходит к нам полковник Бузулукского полка и говорит нашим офицерам:

«Господа, нужно нам покормить солдат».

А они говорят:

«Да чем же, чем прикажете?»

«Заколоть китайских свиней, и чтобы варили, кто как может, в котелках, в фанзах есть больше котлы».

Но мы это сделали; накололи свиней и только хотели варить, но не пришло: приехал с приказанием, чтобы дождаться начала сумерек и незаметно оставить это место. Уйти обратным путем и зайти с фронта, присоединиться к 6-му корпусу. Так что ему стало задерживать не в силах.

Шли мы с вечера и всю ночь, до самого утра. Думаем, что как рассветает, и мы пойдем прямо в бой. Но нас повели еще дальше; перешли мы реку Шах по понтонному мосту. Только остановились, составили ружья, подали команду обедать. Солдаты кто обед набирает, кто хлеб получает; а там кричат: «В ружье, стройся!» Ну, тут не до обеда, скорей каждый берет свое снаряжение, разбирают ружья, становятся в строй. В пять минут уже все готовы. Только тронулись идти, и нам приказали оставить всю амуницию; и только с собой взяли патроны, что всего дороже для каждого, да кто хлеба запас, и пошли вперед.

Так что шли порядочно. И нас вовсе близко к неприятелю остановили, и священник отслужил молебен. С крестом в руках обходил все ряды, и с пением «Спаси, Господи, люди твоя!» благословлял. По окончании молебна рассыпались в боевой порядок и с Богом пошли наступать.

Артиллерия начала стрелять, выпустила несколько снарядов в одну деревню, а он на наши выстрелы не ответил. А мы все вперед и вперед, начали близко подвигаться. И как он начал в нас сыпать, точно мужик горох рассевает! А мы ничего не страшимся, все продолжаем наступать, а пули, точно Божьи пчелки, жужжат, летя мимо тебя.

Только стали понемногу редеть ряды, и смотришь, около тебя тоже падают солдатики. Но ожесточенные все идут дальше. Только мы подошли вовсе на близкое расстояние, стали уж друг друга видеть, и он начал сыпать из пулеметов и орудий. Но и мы начали стрелять в него залпами; но он сидел за китайскими оградами, и мы, как дашь залпом, — только из ограды пыль столбом поднимается. Но сколько меня ни встречало пуль, все летали мимо; я те считал добросовестными. Так что они меня не трогали, а одна злодейка прежде, наверное, ударилась о землю, а потом задела и меня, да не как люди, и ударила, а плашмя поперек ноги; и перебила мне кость, и сама впилась. Но я почувствовал удар, и кровь начала сильно течь; и я только вскричал, что меня ранило. И хотелось мне сделать перевязку. Только я повернулся назад, чтобы немного отойти, и тут же другая еще, а все в эту ногу.

Я стал делать перевязку, а пули летят ко мне, но ни одна во время перевязки не зацепила. И ко мне подошел санитар нашей роты и помог мне; сказал, что «я тебя отведу на перевязочный».

Но я сказал, что хочу вернуться опять в строй. Когда я встал на ноги и мне наступать стало очень больно, и я ему говорю:

«Ты оставайся, еще кому-нибудь поможешь, а я как-нибудь пойду сам». И пошел. Жаль было оставить своих товарищей. И я немного отошел; слышу, позади меня что-то бурчит; я оглянулся: вслед за мной, как шар, катится с гусиное яйцо, перепрыгивает, стукает о землю; это была граната, которая не могла разорваться. Но я остановился, и дожидаюсь себе гостей; но она проскочила мимо, и меня не тронула. И я вслед сказал ей: «С Богом, ступай дальше!» Смотрю, меня догоняет один солдатик, и начал мне помогать идти. И пошли мы вдвоем; отошли порядочно, и я очень устал. Сели отдохнуть. Идет мимо нас солдатик, кричит дуром. Ему пуля попала в грудь навылет, и у него сильно течет кровь из груди и спины. Я его подозвал к себе, говорю:

«У тебя есть пакет для перевязки?»

Он вынул из кармана и сел на колени, чтобы мне удобней было. Я его разорвал, достал бинт, которым можно дать помощь. Я велел своему солдату снять с него мундир и поднять рубашку. Он это исполнил. Я оторвал кусочек бинта и отер ему груде и спину, чтобы видные были раны; наложил марлю на раны и начал бинтовать. Я сделал перевязку, тогда солдат пошел себе свободно, и мы с моим помощником пошли. Мне очень хочется пить. Подходим к деревне, видим, фанза дымится. Я говорю: «Пойдем, напьемся». Вошли в фанзу. Там одни китайки варят себе пищу, и они нас напугались. Но я им начал показывать знаком, что хочу пить. И мне одна китайка подала воды. Я напился; и она посмотрела, у меня баклага порожняя; она налила.

Только пошли вдоль деревни, и неприятель заметил эскадрон кавалерии в деревне; начал сыпать шрапнелями туда, и деваться некуда. Пришлось выходить в чисто поле. Смотрю, гонят наши двуколки, в которые начал сильно стрелять противник; даже некоторым колеса перебило. С одними оглоблями бегут лошади. Но я был счастлив: ко мне подъехал казачок и говорит:

«Можешь ехать верхом?»

А я говорю:

«Пожалуйста, нельзя ли посадить, немного подвезти, а то у меня уж мочи нет дальше идти».

Он меня посадил, а сам повел лошадь; говорит мне, чтобы я держался крепче за седло. Еду я на лошади, держусь крепко. Смотрю на ногу, и сквозь сапог начала кровь протекать. Мне что-то повеселело, я и затянул песенку, да легонько посвистываю.

Добрались мы с моим казачком до перевязочного пункта. Там раненых натаскано сколько — даже не успевают делать перевязку.

Ссадил меня казачок с лошади, а сам опять погнал, дать помощь другому. К несчастью попал я не на свой перевязочный; хотя меня и тут приняли. Ну, только спросили:

«Можешь дальше потерпеть, до своего пункта?»

Я спросил:

«Далеко?»

Они мне ответили, что в соседней деревне, отсюдова будет с версту. Я сказал, что могу; хотел идти, но дальше не могу двигаться ногой. К моему счастью, нашей роты солдатик привел своего земляка, и он ранен в грудь навылет, идти может сам: а ведущий его взял меня себе на спину и поволок дальше.

Мне его жалко, что он так тяжело несет, говорю ему:

«Веди меня так, а то ты умучаешься».

Он говорите, что: «ничего, сиди».

А тут еще один солдат нес от раненого барабанщика барабан и все вооружение и снаряжение; так что их стало трое. Один из них собрал все, навешал на себя, а двое посадили меня на ружье и понесли. Принесли меня на свой перевязочный пункт. Уже солнце закатилось. Меня там приняли, стали делать перевязку.

Ведущий меня солдатик, державший мою шинель, которую я с трудом донес сам, не бросил, положил около меня ее, а сам куда-то отошел. Пока мне делали перевязку, кто-то мою шинель свистнул, значит, украл; так как, наверное, свою бросил, а моей воспользовался. Сделали мне перевязку. Я немного зазяб, спросил своего помощника, который привел меня: «Дай мне мою шинель».

Он ответил:

«Она лежит около тебя».

Я посмотрел кругом — нигде не нашел ее. Тогда мне немного сгрустнулось, что при такой тяжелой минуте не бросил, принес, а сейчас украли свои товарищи; тогда я заплакал, и говорю:

«Ну, Бог с ним! Может, я больше не буду зябнуть».

Стал дожидаться, когда меня посадят на линейку, которые возят раненых в полевой госпиталь. Так мне ходить очень трудно. Попалось чье-то ружье, и я при помощи его стал немного двигаться с места на место. Мне жалко, что я с своим ружьем расстался, и мне хотелось его найти; там было их наставлено много около забора, а ночь темная, — как его найти! Но я воспользовался тем, что у моего ружья была заметка такая: нижний угол приклада сшиблен немного. Когда я его нашел, обрадовался; а чужое оставил там.

И я стал дожидаться приезда линейки. Дождался; меня посадили; я и ружье взял с собой. Когда нас повезли прямо по пашне, а китайские борозды глубоки, начала прыгать наша повозка. Трясет; просто не в сутерпь, кричат, которые тяжело ранены; но я приспособился с кучером на козлах и терпел всю дорогу.

Верст пятнадцать было до подвижного госпиталя. Ну, как-нибудь доехали. Приехали туда, а там натаскано раненых, вся площадь завалена. Впереди нас много подвод было.

Я слез с повозки и хотел идти сам, но нога моя отказалась, не хочет служить мне: я стал просить себе пораненных.

Подошел ко мне санитар и довел меня с трудом до лежащих раненых. Там я сел около огня, горящий гаолян, и угрелся и заснул от утомления, раньше не спамши.

И ночью, прозябши сильно, проснулся и как-то поднялся. Стало меня трясти, точно лихорадка; но я не дожидался, чтобы подвезти поближе; не могу даже ни стоять, ни сесть; если станешь ложиться, и можно упасть на лежащих товарищей. Меня заметил санитар, схватил меня в беремя и отнес в палатку. И я крепко заснул, так что проспал до утра.

Потом утром проснулся, смотрю, в другой стороне лежал мой ротный командир, тоже раненый, и он усмотрел меня, стал мне говорить:

«Развe ты здесь?»

Я говорю:

«Точно так, ваш благородие». Спросил, во что ранен. Я говорю, что в ногу, ниже правого колена, двумя пулями. И в свою очередь спросил и его. Он мне ответил: «Тоже перебило ноги». Тогда он спросил: «Не знаешь ли, сколько у нас осталось живых в строю?» Но я сказал: «Когда меня ранило, еще наших много было здоровых, продолжали стрелять». Спросил: «Ну, а раненых тут кто еще есть?» Я говорю, что тоже порядочно. Только мы с ним переговорили, его унесли на носилках в теплую фанзу, и только сказал мне:

«Прощай, желаю тебе поправиться поскорей!»

И я тоже ему ответил. И с тех пор мы с ротным командиром больше не видались.

После нашего прощания нашли меня нашей роты солдаты, и набрали обеда и принесли; я покушал немного. Потом начали подводы подъезжать и забирать нас на повозки, везти в Мукден. И так как натаскали много очень тяжело раненых, которые уж помирают прямо около нас; тех уж выносят и предают земле. А которые могут терпеть, везут дальше. И я тоже стал просить себе сделать перевязку, а то у меня уж вся нога запеклась, и невтерпеж стало ломить. Перед тем как мне садиться на подводу, пришел ко мне фельдшер с ножницами и бинтом; разрезал у меня на ноге прежнюю повязку и наложил другую. Тогда я видел, в каком положении находится моя нога; смотрю, она уж стала ровная с колонкой, что полено распухла, и уж действовать не может, а сапог уж не лезет. Так мне завернули и завязали, и вытащили меня. Положили на повозку по два человека, накрыли одеялами и повезли нас в Мукден. Если по гладкой дороге, лежишь спокойно; а если где начнет трясти, то просто беда как больно, даже невтерпеж. Доехали мы до места, где оставляли свои вещи, перед тем как пошли в бой, и я увидел своего солдата, который охранял вещи, и мне хотелось их забрать, но не довелось: так что тут не остановились, а поехали дальше.

Весь день ехали. Доехали, где находится главный полевой госпиталь. Смеркалось. Нас там встретили доктора, которые с фонарями обходили весь обоз раненых, и у кого повязка была неладно, поправляли. А заведующий приказал кучерам дать лошадям корму, а сами шли бы, каждый набрал своим раненым пищи и хлеба, который был для нас сготовлен. Покормили нас. Надо бы ехать дальше, но ночь была очень темная, и пошел дождь. Так ночевали прямо на повозках. Наш кучер — молодец, скоро догадался, накрыл нас брезентом, под которым мы сохранились от дождя.

Утром, только начало светать, опять поехали дальше. Дорога стала сырая, лошадям было трудно, но с Божьей помощью полегоньку тащат. Нам-то лежать ничего, но нашим кучерам было плохо: ночь ту намокли, а утром холодно. Они уж слезут, да пешком идут, нагреваются.

И так довезли нас до Мукдена. Там снесли нас в госпиталь, уже в теплые бараки. Наклали прямо на полу, где было постлано мягко потников. Там пробыли сутки, и сели на поезд. Увезли в Харбин, где разместили по госпиталям и стали нас лечить.

Последнее воспоминание, и летопись окончена моя; исполнен долг, завещанный от Бога мне.

Продолжение следует
Подготовил Евгений Клименко


Версия для печати

АВТОРЫ
Леонтьев Ярослав
Топоров Адриан
Чарный Семен
Азольский Анатолий
Андреева Анна
Аммосов Юрий
Арпишкин Юрий
Астров Андрей
Бахарева Мария
Бессуднов Алексей
Бойко Андрей
Болмат Сергей
Боссарт Алла
Брисенко Дмитрий
Бутрин Дмитрий
Быков Дмитрий
Веселая Елена
Воденников Дмитрий
Володин Алексей
Волохов Михаил
Газарян Карен
Гамалов Андрей
Галковский Дмитрий
Глущенко Ирина
Говор Елена
Горелов Денис
Громов Андрей
Губин Дмитрий
Гурфинкель Юрий
Данилов Дмитрий
Делягин Михаил
Дмитриев-Арбатский Сергей
Долгинова Евгения
Дорожкин Эдуард
Дудинский Игорь
Еременко Алексей
Жарков Василий
Йозефавичус Геннадий
Ипполитов Аркадий
Кашин Олег
Кабанова Ольга
Кагарлицкий Борис
Кантор Максим
Караулов Игорь
Клименко Евгений
Ковалев Андрей
Корк Бертольд
Красовский Антон
Крижевский Алексей
Кузьминская Анна
Кузьминский Борис
Куприянов Борис
Лазутин Леонид
Левина Анна
Липницкий Александр
Лукьянова Ирина
Мальгин Андрей
Мальцев Игорь
Маслова Лидия
Мелихов Александр
Милов Евгений
Митрофанов Алексей
Михайлова Ольга
Михин Михаил
Можаев Александр
Морозов Александр
Москвина Татьяна
Мухина Антонина
Новикова Мариам
Носов Сергей
Ольшанский Дмитрий
Павлов Валерий
Парамонов Борис
Пахмутова Мария
Пирогов Лев
Пищикова Евгения
Поляков Дмитрий
Порошин Игорь
Покоева Ирина
Прилепин Захар
Проскурин Олег
Прусс Ирина
Пряников Павел
Пыхова Наталья
Русанов Александр
Сапрыкин Юрий
Сараскина Людмила
Семеляк Максим
Смирнов-Греч Глеб
Степанова Мария
Сусленков Виталий
Сырникова Людмила
Толстая Наталья
Толстая Татьяна
Толстой Иван
Тимофеевский Александр
Тыкулов Денис
Фрумкина Ревекка
Харитонов Михаил
Храмчихин Александр
Черноморский Павел
Чеховская Анастасия
Чугунова Елена
Чудакова Мариэтта
Шадронов Вячеслав
Шалимов Александр
Шелин Сергей
Шерга Екатерина
Янышев Санджар

© 2007—2009 «Русская жизнь»

При цитировании гиперссылка на www.rulife.ru обязательна

Расскажи о сайте: