Русская жизнь
Новости издательстваО журналеПодписка на журналГде купить журналАрхив
  
НАСУЩНОЕ
Драмы
Хроники
БЫЛОЕ
«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»
Топоров Адриан 
Зоил сермяжный и посконный

Бахарева Мария 
По Садовому кольцу

ДУМЫ
Кагарлицкий Борис 
Cчет на миллионы

Долгинова Евгения 
Несвятая простота

ОБРАЗЫ
Ипполитов Аркадий 
Ожидатели Августа

Воденников Дмитрий 
О счастье

Харитонов Михаил 
Кассандра

Данилов Дмитрий 
Пузыри бытия

Парамонов Борис 
Шансон рюсс

ЛИЦА
Кашин Олег 
«Настоящий диссидент, только русский»

ГРАЖДАНСТВО
Долгинова Евгения 
Похожие на домашних

Толстая Наталья 
Дар Круковского

ВОИНСТВО
Храмчихин Александр 
Непотопляемый

МЕЩАНСТВО
Пищикова Евгения 
Очередь

ХУДОЖЕСТВО
Проскурин Олег 
Посмертное братство

Быков Дмитрий 
Могу

ДУМЫ Скандалы
на главную 17 декабря 2008 года

Величие и падение русского скандала

Пролегомены к будущей диссертации


КОНТЕКСТ

Русская натура к скандалам не склонна. Что вы! Наша бы воля — вообще бы никогда не ссорились. Русский человек терпит до последнего, а если подерется по пьяни — то это не скандал, а фольклор, национальный праздник со своим этикетом. Скандал — иностранное слово и не очень русское явление вообще: отходчивость, забывчивость, заплывчивость — наши фирменные черты. Поймали кого-то на коррупции? — эва, проблема: просто остальных не поймали. Это ведь не воровство, а механизм перераспределения, потому что если распределять по-честному — будет катастрофически несправедливо, так у нас тут все устроено. Коррупция — стихийный народный способ заплатить тому, от кого действительно что-то зависит. Застукали на чужой жене? — такое у нас прощают легче всего: это ведь даже безвредней, чем коррупция. От жены не убыло. Про сплетни я уж не говорю: они в России сопровождают каждого, и никто не обижается. Живем-то на виду друг у друга, в почти коммунальной прозрачности. Ведь что такое, братцы, скандал? Это шум вокруг инцидента, царапина, превратившаяся в гнойный нарыв, а у нас большинство царапин заживает само, и раздуть гнойник не получается. Такая среда, где всё про всех известно и никто не без греха.

ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОСТЬ

У других народов вопросы чести стоят острей или, точнее, там о ней другие представления. Пастернак писал в одном из писем (другу Штиху), что ни еврейский, ни русский народ не знали института рыцарства. Так оно, может, и слава Богу: сугубо внешний культ чести не ведет ни к чему, кроме убийств и завышенных самооценок. Русское понятие о чести — иное: здесь, наоборот, выиграл тот, кто не дрался, помирился, пошел навстречу, иногда даже впал в самоуничижение. Как Окуджава в «Школяре», когда он мальчиком отказался драться с противником: «Слушай... ну, побьешь ты меня, потом я тебя... и что?» Подраться по пьяни, повторяю, — милое дело, но за принцип? Здесь другие принципы, более гуманные, а что до чести, то в деспотиях и автократиях все более или менее равны перед лицом власти; она кого захочет — того и произведет в рыцари, а расхочет — оденет в шутовской колпак и заставит плясать; и честью считается соответствовать верховной воле. Не вижу в этом ничего дурного, и более того — такие жертвенные и щедрые понятия кажутся мне очень трогательными, хотя не очень христианскими. Какая личная честь в деспотиях, помилуйте? Тут только тот и герой, кто смирил ее перед Троном! Местное начальство само решает, у кого честь, а чей номер шесть. И почти вся сословная аристократия соревнуется за право ниже пасть: они могут поспорить о том, чей род древнее, но если Величество прикажет поцеловать себя в мягкое — будут драться за право поцеловать ближе к дырочке.

И тут возникает литература — среда, где репутация играет особую роль. Начинается нечто неорганичное для русской жизни, а именно — многолетние распри, выяснения отношений, журнальные полемики, руконеподавания, вплоть до дуэлей; причина отчасти еще и в том, что русскую литературу часто делают метисы, люди смешанных кровей, которые, говорят, талантливей скучных однокровок, больше всего озабоченных своей национальной чистотой. И начинают пухнуть скандалы, которые в обычной, нелитераторской жизни разрешились бы, скорей всего, совместной попойкой либо обычным примирительным мордобоем.

ОБОСНОВАНИЕ СКАНДАЛА

Литература — другое дело: чтобы писать, надо себя уважать, а для этого в свою очередь требуется гордая биография. Литератора нельзя обвинять в воровстве, нельзя унижать публично, если только он не Тиняков, находящий в этом особый источник лирики и готовый бесконечно извлекать гнусные стишки из своего унижения; литератору нужны чистые руки. Репутация его может быть сомнительна в смысле пьянок и баб, и это ему даже на пользу, но честь приходится беречь смолоду — особенно если учесть, что русская литература обожает учить и наставлять, а как будешь наставлять из сомнительной позиции? Это европейская и отчасти американская литературы (тоже, впрочем, дидактические в основе) любят поразвлечь читателя, а потому понятия о гении и злодействе у них менее строгие; но в России литература заменяет все, от социологии до идеологии, и это единственная сфера русской жизни, где честь действительно не пустой звук. В отличие, скажем, от коммерции. Это еще один русский парадокс: коммерсант, про которого говорят, будто он ворует, считается честным и успешным, и его художества вызывают игривое, подмигивающее одобрение коллег. Привирающий политик — норма, и враньем его любуются, как художественным актом. Ничего нельзя только писателю: он отдувается за всю отечественную реальность. Ему не позволяют (и сам он себе не разрешит!) всего, что с легкостью сходит с рук остальному населению; светская чернь во все времена играет именно на этом парадоксе. А поскольку писатель вдобавок инородец, пиши пропало.

Анатомия русского литературного скандала нагляднее всего представлена в «Горе от ума». Пушкин сердился на эту вещь, хотя и признал, что половина стихов войдет в пословицу, но вообще его оценка была и суровой, и пристрастной: думаю, не потому, что позавидовал (хотя, кажется, грибоедовский слог — единственное во всей русской литературе, что вызывало легкую ревность Пушкина, при всей его высокой самооценке, обычно исключающей завистничество). Вероятней всего, он в Чацком узнал себя, потому так и набросился на якобы умного человека, мечущего бисер перед свиньями. А сам — не метал? Ведь это типичная литературная ситуация в России: при появлении поэта все запасаются попкорном. Это такая местная литературная забава: ведь ты поэт? Сейчас мы тебе покажем, какой ты поэт. И если ты после этого не кинешься на всех нас — ты никакой не поэт, а если кинешься — нам будет очень забавно. Лаконичней и веселей та же фабула изложена у Хармса: ты писатель? А по-моему, ты говно.

АНАТОМИЯ

«Горе от ума» — классическая схема: есть резонер, порывающийся объяснять обществу его заблуждения и демонстрировать его глупости. Есть общество, готовое слушать этого резонера, пока он остроумен и мил, но отнюдь не склонное прощать его инвектив, когда он зарывается. Тогда мы распускаем позорный слух, именно гаденький, максимально низкий, и смотрим, как резонер будет дергаться. В случае Чацкого, столь дорожащего своим умом, это был слух именно о безумии; в случаях Пушкина, столь дорожившего своей честью, это слух о бесчестии. Сначала Толстой-Американец запускает шутки ради сплетню о том, что Пушкина высекли в тайной канцелярии, потом Полетика и ее друзья разносят слух о неверности его жены, а заодно о его сожительстве со свояченицей (анатомию этого слуха вскрыла Ахматова, отлично знавшая русские окололитературные нравы и много от них пострадавшая). Пушкин после слуха о порке приходит в такое неистовство, что, пожалуй, здесь-то и кончается его ранний безоблачный период: «Необдуманные речи, сатирические стихи [обратили на меня внимание в обществе], распространились сплетни, будто я был отвезен в тайную канцелярию и высечен. До меня позже всех дошли эти сплетни, сделавшиеся общим достоянием, я почувствовал себя опозоренным в общественном мнении, я впал в отчаяние, дрался на дуэли — мне было 20 лет в 1820 году — я размышлял, не следует ли мне покончить с собой или убить В (Ваше Величество). В первом случае я только подтвердил бы сплетни, меня бесчестившие, во втором — я не отомстил бы за себя, потому что оскорбления не было, я совершил бы преступление, я принес бы в жертву мнению света, которое я презираю, человека, от которого зависело все и дарования которого невольно внушали мне почтение. Я решил тогда вкладывать в свои речи и писания столько неприличия, столько дерзости, что власть вынуждена была бы наконец отнестись ко мне, как к преступнику; я надеялся на Сибирь или на крепость как на средство к восстановлению чести. Великодушный и мягкий образ действий власти глубоко тронул меня и с корнем вырвал смешную клевету».

Самому Толстому Пушкин ответил эпиграммой, которая уж верно казалась автору убийственной, — но для Толстого, о котором ходил слух, что он с обезьяной живет, как с женой, оказалась «слону дробиной». Что еще можно было рассказать о Толстом, если его во время кругосветного путешествия высадили к алеутам — до того он всех достал на корабле Крузенштерна «Надежда»?! Вот пушкинский ответ: «В жизни мрачной и презренной был он долго погружен, долго все концы вселенной осквернял развратом он. Но, исправясь понемногу, он загладил свой позор, и теперь он — слава богу — только что картежный вор». Эк уел! Да Толстой совершенно спокойно признавался, что «на картишки был нечист» — потому что «на счастье играют одни дураки».

ИНОРОДЦЫ

Словом, русские литературные скандалы вспыхивают обычно из-за вещей, из-за которых обычные, нормальные русские даже морду друг другу не набьют. Все усугубляется тем, что Жуковский — родоначальник нашей литературной жизни и, стало быть, литературных скандалов, — был родом полутурок, сын пленной турчанки, и не стерпел, когда Шаховской вывел его Фиалкиным в «Липецких водах»; отсюда пошел весь «Арзамас» с его веселой и скандальной атмосферой. «Наше всё» было, как известно, арап и обладало арапским же темпераментом — щепетильность его бывала чрезмерна, пожалуй, даже для литератора. Вообще, пожалуй, прав хороший психолог Олег Зыков, по совместительству член общественной палаты, но вообще-то специалист по всяким личным маниям и фобиям: биография Пушкина — не в творческом смысле, а в чисто человеческом, — есть удивительное собрание ошибок, поражений и неадекватностей: он наживал себе врагов, где только мог, бросался в драку там, где проще плюнуть, и в результате хитро построенной интриги погиб, к восторгу светской черни, запасшейся попкорном. Зыков объясняет таковую неадекватность отсутствием семейного воспитания и предостерегает от неумеренной апологии Лицея, мотивируя заодно и лермонтовскую скандальную жизнь и раннюю гибель той же бессемейностью. Однако и в лермонтовском, и в пушкинском случае — хотя обе биографии в самом деле далеко не триумфальны и даже скорее катастрофичны — виновато иное: слишком большой зазор между той небесной гармонией, которая слышна страдальцу, и низостями, которыми он окружен в реальности. Его провоцируют на каждом шагу — а не вестись он не может, потому что иначе пострадает небесная гармония. Его попросту перестанут допускать туда, где ее слышно.

ПРОЗАИКИ

Отчасти этими же причинами диктовалась скандальность литературных биографий Достоевского и Тургенева (вдобавок же у обоих были отвратительные характеры): в случае с поэтом все более-менее понятно, его достает именно контраст между небесными звуками и земными сплетнями, но у прозаика есть дополнительная причина вести себя скандально: обостренная чувствительность, необходимая для фиксации всяких тонких состояний. И опять прозаик лезет в скандал там, где нормальный русский человек с его широкими и мягкими представлениями о чести либо плюнет, либо напьется, либо подерется и забудет повод. Скандально известной стала несостоявшаяся дуэль между гр. Толстым и Тургеневым, чудом предотвращенная в мае 1861 года: Толстой неуважительно отозвался о благотворительности внебрачной дочери Тургенева Полины, которая на досуге чинила одежду беднякам, и Тургенев пообещал дать Толстому в рожу. Историю еле-еле замяли, а то они уже собирались стреляться на охотничьих ружьях; примирение состоялось лишь в 1878 году. Подумаешь, один дворянин сказал другому, что его дочь напрасно занимается благотворительностью; я тоже не люблю благотворительности, я даже полагаю, что всякое занятие тем опасней и омерзительней, чем больше дает оснований для положительной и лестной самоидентификации, и человек, совершивший убийство ради общего блага, мне милей и понятней человека, раздавшего состояние ради самоуважения; но это ведь почти теоретический спор, и нечего тут драться! Просто, видимо, они в тот момент обостренно не нравились друг другу, у них и раньше бывали стычки, и вообще большая часть литературных скандалов происходит на почве личной неприязни, — ну так в России большая часть людей друг друга терпеть не может, никто никого не любит на трезвую голову! Но это не повод для скандала, и все с этим живут; только писатели с их тонкой душевной организацией отчего-то ропщут.

АПОГЕЙ

Русский литературный скандал достиг пика своей интенсивности и небывалого разнообразия форм в Серебряном веке, когда границы между жизнью и литературой стерлись окончательно. Тогда дуэлировали по любому поводу, и заканчивалось это чаще всего пуфом, как в случае Гумилева и Волошина; вообще попытка реанимировать варварские или хотя бы рыцарские способы выяснения отношений в гуманный или по крайней мере цивилизованный век, обречена выглядеть смешно. Дерутся, казалось бы, по серьезному поводу — Гумилев раскрыл тайну Черубины де Габриак, сломал карьеру впечатлительной Лизе Васильевой за то, что она предпочла Волошина, хотя давала Николаю Степановичу всякие надежды и очень целовалась; Васильева действительно заплатила за эту историю нервным срывом и литературным молчанием, но публика запаслась попкорном и долго еще мусолила комическую деталь: Волошин на дуэли калошу потерял! Вакс Калошин! Точно так же хохотали над обеими дуэльными попытками Сологуба — с Алексеем Толстым и с Максимом Горьким, оба раза за честь жены, которую оскорбили сначала нелепым розыгрышем, а потом фельетоном. Оба раза ничего не вышло, как и из ссоры Блока с Белым (жутко вообразить, какую дуэль мог бы устроить Белый — с его настоящим, неподдельным безумием и способностью вовлекать нормальных людей в его извращенную логику); но скандал был нормой жизни, ее постоянным фоном, ее, так сказать, пуантой... и расплата последовала незамедлительно. Когда на протяжении двадцати лет все так пряно — наступает неизбежная пресность. Мандельштам об этом сказал точнее всех: литература была вся кровь, вся нетерпимость, а стала пся крев, всетерпимость.

ЗАКАТ

Мандельштам-то, кстати, еще пытался скандалить, то есть буйствовать в тех случаях, когда, как ему казалось, нарушались приличия. Вот у кого были обостренные представления о чести, пушкинское чувство гармонии — и пушкинское же ощущение, что его нельзя ничем замутить! Из-за этого он лез во все истории, которые, казалось ему, задевают его личную и литературную честь: Горнфельда, перед которым сам он был — пусть невольно — виноват, он заклеймил палачом, литературным убийцей (Горнфельд, кстати, никаким убийцей не был — карлик, калека, он был блестящим критиком, автором лучшего перевода «Уленшпигеля», который Мандельштам в переделке отнюдь не улучшил, и отличным знатоком русской поэзии). Алексею Толстому Мандельштам, приподнявшись на цыпочки, дал пощечину, которая, как считают многие, и решила его судьбу, — даром, что сам Толстой пытался погасить инцидент, как мог, да и не был перед Мандельштамом ни в чем виноват. Но истории Мандельштама — последние настоящие русские литературные скандалы; после этого все закончилось. Почему? Объяснений много и, значит, ни одного, но если вас интересует мое мнение — причина в фоне советской жизни. Николаевская диктатура не доходила до создания союза писателей, не простиралась так далеко, чтобы организовать эту корпорацию, и она продолжала себе существовать со своими принципами; Сталин пошел дальше и сделал рабами уже всех, включая литераторов. А там, где диктатура достаточно сильна, одинаково унижены все — может быть, это и есть одна из причин сравнительно широких понятий о чести у русского общества, где всем периодически ставят публичную клизму, а человек после публичной клизмы обычно не очень склонен заикаться о личной чести. В СССР клизма стала тотальной и ежедневной, и нормы литературного поведения расширились до таких границ, что скандалить стало не из-за чего и незачем. Писатели писали друг на друга доносы, жили на государственный счет, целовали седалища бонзам — и даже такой эпизод, как втыкание прозаиком Бубенновым буквальной и материальной вилки в задницу драматурга Сурова, вызвал всего лишь эпиграмму Казакевича и Твардовского: «Певец березы в жопу драматурга сурово, словно в сердце Эренбурга, столовое вонзает серебро. Но принципом руководясь привычным, лишь как конфликт хорошего с отличным расценивает это партбюро». Конфликт хорошего с отличным, понятно? И ничего более.

СОВРЕМЕННОСТЬ

Сегодня в России нет и не может быть ничего литературно-скандального. Попытки, разумеется, продолжаются — потому что литераторы по-прежнему уверены, что наличие в литературе скандалов говорит о причастности поэтов к небесным сферам, а прозаиков к психологическим безднам... но как-то ни одна, даже самая скандальная, акция не вызывает ни малейшего резонанса. Неприличия не обсуждают — в отсутствие приличий они никого уже не могут удивить.

Оно, может, и хорошо, что в сегодняшней литературной России ничего не происходит. Но это ведь не потому, что нравы так улучшились. А потому, что они окончательно испортились — то есть все ко всему привыкли. Нас сегодня абсолютно нечем смутить, вот в чем дело. А главное — литература перестала быть чем-то, заслуживающим любопытства.

ЭПИЛОГ

Да, милостивые государыни! Скандалы сегодня могут происходить в спорте, к которому приковано внимание миллионов; в шоу-бизнесе, который живет хоть и по извращенным, но по твердым правилам; но их не может больше быть в политике, которой нет, в экономике, где все позволено, и в литературе, которая начисто утратила статус. Она так долго приспосабливалась к разным эпохам, так беззастенчиво проституировала, так покорно соглашалась со своей новой ролью, так безропотно включала в свой состав любых графоманов, так щедро и широко отрекалась от собственных критериев, что сегодня в ней может случиться абсолютно все, и никто не поведет бровью.

Литературный скандал — не самое приятное дело, но он по крайней мере доказывает, что в литературе остались какие-никакие нравы. Более того — он свидетельствует о том, что литература остается объектом общественного интереса. Вырождение скандала доказывает, что писатель утратил какую бы то ни было роль — после очередного русского Букера премию можно дать хоть бабочке капустнице, хоть инфузории туфельке. Ничего уже не будет — героическая попытка трех членов жюри из пяти привлечь внимание к литпроцессу хотя бы ценой потери репутации обернулась совершенным пуфом, ветрами в воду.

Все это грустно, конечно, а с другой стороны — хорошо. Потому что заставляет вспомнить слова диакона Андрея Кураева: «Если ты ни на что не реагируешь, ты либо свят, либо мертв».

Всегда есть надежда, что это особая русская святость, для которой весь окружающий мир — не более чем Божия роса.


Версия для печати

АВТОРЫ
Леонтьев Ярослав
Топоров Адриан
Чарный Семен
Азольский Анатолий
Андреева Анна
Аммосов Юрий
Арпишкин Юрий
Астров Андрей
Бахарева Мария
Бессуднов Алексей
Бойко Андрей
Болмат Сергей
Боссарт Алла
Брисенко Дмитрий
Бутрин Дмитрий
Быков Дмитрий
Веселая Елена
Воденников Дмитрий
Володин Алексей
Волохов Михаил
Газарян Карен
Гамалов Андрей
Галковский Дмитрий
Глущенко Ирина
Говор Елена
Горелов Денис
Громов Андрей
Губин Дмитрий
Гурфинкель Юрий
Данилов Дмитрий
Делягин Михаил
Дмитриев-Арбатский Сергей
Долгинова Евгения
Дорожкин Эдуард
Дудинский Игорь
Еременко Алексей
Жарков Василий
Йозефавичус Геннадий
Ипполитов Аркадий
Кашин Олег
Кабанова Ольга
Кагарлицкий Борис
Кантор Максим
Караулов Игорь
Клименко Евгений
Ковалев Андрей
Корк Бертольд
Красовский Антон
Крижевский Алексей
Кузьминская Анна
Кузьминский Борис
Куприянов Борис
Лазутин Леонид
Левина Анна
Липницкий Александр
Лукьянова Ирина
Мальгин Андрей
Мальцев Игорь
Маслова Лидия
Мелихов Александр
Милов Евгений
Митрофанов Алексей
Михайлова Ольга
Михин Михаил
Можаев Александр
Морозов Александр
Москвина Татьяна
Мухина Антонина
Новикова Мариам
Носов Сергей
Ольшанский Дмитрий
Павлов Валерий
Парамонов Борис
Пахмутова Мария
Пирогов Лев
Пищикова Евгения
Поляков Дмитрий
Порошин Игорь
Покоева Ирина
Прилепин Захар
Проскурин Олег
Прусс Ирина
Пряников Павел
Пыхова Наталья
Русанов Александр
Сапрыкин Юрий
Сараскина Людмила
Семеляк Максим
Смирнов-Греч Глеб
Степанова Мария
Сусленков Виталий
Сырникова Людмила
Толстая Наталья
Толстая Татьяна
Толстой Иван
Тимофеевский Александр
Тыкулов Денис
Фрумкина Ревекка
Харитонов Михаил
Храмчихин Александр
Черноморский Павел
Чеховская Анастасия
Чугунова Елена
Чудакова Мариэтта
Шадронов Вячеслав
Шалимов Александр
Шелин Сергей
Шерга Екатерина
Янышев Санджар

© 2007—2009 «Русская жизнь»

При цитировании гиперссылка на www.rulife.ru обязательна

Расскажи о сайте: