Русская жизнь
Новости издательстваО журналеПодписка на журналГде купить журналАрхив
  
НАСУЩНОЕ
Драмы
Хроники
БЫЛОЕ
«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»
Топоров Адриан 
Зоил сермяжный и посконный

Бахарева Мария 
По Садовому кольцу

ДУМЫ
Кагарлицкий Борис 
Cчет на миллионы

Долгинова Евгения 
Несвятая простота

ОБРАЗЫ
Ипполитов Аркадий 
Ожидатели Августа

Воденников Дмитрий 
О счастье

Харитонов Михаил 
Кассандра

Данилов Дмитрий 
Пузыри бытия

Парамонов Борис 
Шансон рюсс

ЛИЦА
Кашин Олег 
«Настоящий диссидент, только русский»

ГРАЖДАНСТВО
Долгинова Евгения 
Похожие на домашних

Толстая Наталья 
Дар Круковского

ВОИНСТВО
Храмчихин Александр 
Непотопляемый

МЕЩАНСТВО
Пищикова Евгения 
Очередь

ХУДОЖЕСТВО
Проскурин Олег 
Посмертное братство

Быков Дмитрий 
Могу

ЛИЦА Скандалы
на главную 17 декабря 2008 года

Мое второе десятилетие

Мери Талова вспоминает 20-е годы

Слева направо: Мери Александровна и Марк Владимирович Таловы с поэтом С.А. Поделковым в доме творчества в Голицино, 1962

Петроград

Я родилась в 1912 году в нынешнем Казахстане, в городе Петропавловске. Мои родители, Александр Лазаревич и Лидия Исаевна Блюменталь, были родом из Риги. Но себя я помню, начиная с Петрограда, куда мы вскоре переехали. В Петрограде нас все время переселяли с одной квартиры на другую. Право жительства в Петербурге имел только мой отец, купец первой гильдии (причем взносы в гильдию за него платила фирма), специалист по кожматериалам. По закону право жительства имели также и девочки, которые учились в гимназии, — но у нас ни у кого таких прав не было.

Я очень хорошо помню себя — мы, я и моя мать, едем в трамвае, чтобы вселиться в другую квартиру, и я кричу: «Хочу на новую квартиру». Новой я на самом деле называла старую квартиру — просторную, светлую, с которой нам в очередной раз пришлось съезжать.

Казань

В 1916 году мы переехали в Казань, где сняли в гостинице целый этаж. Через дорогу от нас была гимназия, а сама улица называлась Торговой — то ли это было ее официальное название, то ли ее просто все так называли. Там действительно было много магазинов со сверкающими витринами. Перед многими магазинами были постелены ковры. Я спрашивала маму: «Почему такие прекрасные ковры постелены на улице?» Мама отвечала, что новый ковер не так хорош, как тот, по которому ходили. Утро в Казани начиналось с воплей торговцев на улице: «Халат, халат! Мыло!», «Углей, углей». Это был богатый город.

Там я заболела скарлатиной. Меня обманом завезли в клинику и оставили там. Каждый день мама приходила под окна, передавала разные лакомства, но в часы ее прихода я специально стояла спиной к окну — демонстрировала обиду.

Кисловодск

На лето мы уезжали из Казани в Ставрополь, что на Волге, — сейчас этот город называется Тольятти. Ну а в 1917 году мы поехали отдыхать в Кисловодск. Тогда в нем еще сохранялись черты курортного места, но война и революция сказались на его облике. Посреди города стояли большие здания: нарзанные ванны, нарзанная галерея; там работали девушки в специальной форме с передниками и наливали всем бесплатно минеральную воду. По улицам ходили акробаты, клоуны, человек с медведем. Медведь показывал «как бабы на работу идут», «как с работы» — помню чувство острой жалости к несчастному живому существу. У него в носу было кольцо — и он знал, что если он что-то сделает не так, ему будет больно. Ходил по дворам и человек с Петрушкой — детвора собиралась вокруг него и переходила из двора во двор, пока в последнем не собиралась толпа. Петрушка из любой петрушки выходил победителем и бил обидчиков по мордам — мне это не нравилось. Единственное уличное зрелище, которое мне было по нраву, это работа точильщика. Обожала смотреть, как он работает. Вот с ним я переходила из двора во двор.

Мы жили на улице, которая носила название Лермонтовской. В нашем дворе всегда было много детей, как местных, так и приезжих. Все играли вместе, никакой разобщенности не было — национальность и черты внешности ни у кого не вызывали никаких вопросов. Везде (в том числе и в саду во дворе нашего дома) росли шелковицы, яблоки — однако я, вместе с мальчишками, участвовала в набегах на чужие сады.

Я помню, как одну девочку, армянку 13 лет, выдали замуж, — и тогда я впервые побывала на свадьбе. Я до сих пор помню даже музыку, которая тогда играла, — мне казалось, что это не колокольчики звенят, а вплетенные в одежды и украшения золотые нити. Помню и другую свою подружку — дочку кухарки. Она как-то решила рассказать мне тайну и повела меня вглубь сада, где выкопала в земле целую квартиру для своих кукол. Мне куклы в детстве были безразличны — интересовать меня они начали почему-то уже в четырнадцатилетнем возрасте. Зато в детстве я много читала — и помню, что некоторые книги производили на меня на редкость неприятное впечатление: чувствовала фальшь. Например, помню, что не выносила Алексея Толстого и Чарскую.

В Кисловодске из-за Октябрьской революции и Гражданской войны нам пришлось задержаться надолго. Помню, когда уже установилась советская власть, в город приехал Григорий Рошаль (тот самый, который стал известным кинорежиссером). Афиши обещали действо с участием зрителей. Оно происходило на крыше нарзанных ванн. Публика стояла на площади и, вопреки анонсам, никакого участия не принимала...

Мы пробыли там четыре года. Город несколько — по-моему, тринадцать, но может даже и восемнадцать, — раз переходил из одних рук в другие. Топили (а точнее, не топили) в Кисловодске каменным углем, и чем дальше, тем с ним становилось хуже. В какой-то момент — не помню, красные или белые, — просто повырубали все знаменитые тополя на растопку. Страшная картина...

К сожалению, одними тополями потери не ограничивались. Моя старшая сестра Анна, идейная революционерка, после нескольких лет ссор с семьей покинула наш дом. Она твердо стояла на своих позициях, отец, никогда не бывший горячим сторонником красных, твердо на своей. Уйдя из дома, Аня стала жить отдельно, работала учительницей в школе. В сентябре 1918 года она была расстреляна белыми. Ирония судьбы была в том, что очень скоро город был занят красными, которые тут же арестовали моего отца.

Мы жили в доме на первом этаже, а на втором организовали школу. В одну лютую зиму мы все отморозили руки — последствия этого я ощущаю до сих пор. В 1920 году нас выселили в домик без удобств на Ребровой балке, но я продолжала учиться в той же школе.

Когда уже, кажется, насовсем пришли красные, ближе к 1921 году, на улицах появились плакаты — длинные, несколько метров в длину и аршин в высоту, очень многословные. Помню, на одном из них рабочий играл в карты с буржуем. Рабочий показывал своему визави «двойку» с портретами вождей вместо мастей и говорил: «Ленин с Троцким наша двойка, вот попробуй-ка покрой-ка». Или священник перед обильно накрытым столом: «Все люди братья, люблю с них брать я».

Помню Первомай того года — шли большевики с алыми стягами и анархисты — с черными. Были еще и социалисты — у них тоже стяги были красные, но другого, бледного розоватого оттенка.

Водопьяный переулок

В 1921 году мы переехали из Кисловодска в Москву и поселились в квартире наших родственников, Гринбергов. Это была не обычная коммуналка. В те годы обыкновенно свое пальто гости уносили в комнату, а здесь и гости, и хозяева, все оставляли верхнее платье и обувь в одном месте; никто ни от кого не запирался.

Гринберги были обязаны «самоуплотниться» — так в какой-то момент у них поселилось семейство Бриков, и с ними Маяковский. Для меня до сих пор загадка, как им удалось этого добиться — объявили ли Брики себя рабочими (и на этом основании уплотнили моих родственников) или это было по знакомству (Брики хорошо знали семью Шехтелей, с которой дружили Гринберги). Этой троице отошла большая гостиная, часть которой была отгорожена ширмой, а в левом ее торце было рабочее место Маяковского. Большой коридор упирался в кухню, по бокам которой были так называемые «людские». Левая отошла моей сестре Лизе, правая недолго пустовала, а потом в ней поселилась прислуга Бриков. Я не училась — мест в школе не было — и все дни проводила у Аннушки, их домработницы. Аннушка была неграмотная, и я постоянно читала ей книги — Гоголя, Гончарова (и при этом постоянно удивлялась — почему видные деятели культуры Брики не могут порадеть в вопросе грамотности человеку, который о них заботится?). А потом, вечером, Аннушка шла убирать, и я вместе с ней безнаказанно заходила внутрь бриковских владений. Кстати, в одной из «людских» было разбитое окно, и там, не поверите, держали маленького поросеночка. В какой-то момент он забрался на подоконник и выпал, сломал ногу, после чего его съели.

Вся эта компания вечером отправлялась в ресторан или в театр: Лиля в какой-нибудь немыслимой розовой юбке, сзади эскорт мужчин... По моему, она была не то чтобы красива — она скорее могла казаться эффектной, могла себя подать. Очень любила наряды, грим и косметику... Ночами играли в карты — с ними играл и Роман Гринберг (впоследствии он уедет за границу в эмиграцию, где издаст альманах «Воздушные пути»). Маяковский будил мою сестру Лизу, та будила Бобу (так мы называли Романа), и тот несся в гостиную. Иногда быстро возвращался назад — если он проигрывал, его выставляли. Конечно, он ходил туда не только ради карт — он очень любил стихи, и ему с ними было просто интересно.

Маяковским я, девятилетняя девочка, восхищалась — его стихами, но еще больше — живописью. Постоянно хотела разглядеть его лицо, но из-за близорукости никак не могла. Удалось только раз, я влетела в ванную, где он, согнувшись, набирал воду, и в какой-то момент мои глаза оказались на одном уровне с его. Он посмотрел сквозь меня. И у меня тоже на мгновение появилось очень странное ощущение — как будто я вижу не его глаза, а стенку позади себя. Я, честно признаться, воровала у Маяковского краски — сейчас не очень понимаю, зачем: мне не то что рисовать, мне присесть в той квартире было негде. Но я мечтала стать художницей, как и моя сестра Рута.

Нас восхищала жизнь этой компании — мы их считали богемой, людьми, живущими яркой, беззаботной жизнью; ночи напролет за картами, на столе вино, конфеты. Понятно, что они были на самом деле весьма себе на уме.

Водопьяный переулок исчез, когда был построен Новокировский проспект.

«Дрезден»

С этим местом связана целая история. Этот бывший отель на Тверской раньше принадлежал купцу Андрееву, у которого было три дочери. Одна из них, Катерина, была объектом страсти — уже женатого к тому времени — Константина Бальмонта. Он ушел от жены, безуспешно требовал от нее развода — а сам жил в Доме Союзов с Катериной. Однажды они повздорили, и он выпрыгнул из окна и сломал ногу.

Мы переселились в этот дом в 1923 году, через некоторое время после смерти моего отца. Я почему-то запомнила такую деталь — держать дома заразных больных было нельзя, их нужно было сразу сдавать в больницу. Так случилось с семьей наших соседей — им пришлось отдать свою дочку в госпиталь, где ее заразили еще разными хворями, и она умерла. Этот отель имел только один парадный вход, но лестниц было четыре. Центральная лестница вилась вокруг огромного — не меньше чем восемь квадратных метров — лифта, с зеркалами и скамеечками. Загадкой для меня была вторая, беломраморная лестница — она никуда не вела. В бывшем шикарном ресторане московский комитет партии открыл «самодеятельную» столовую — там работала моя мама.

Склок между обитателями «Дрездена» не было — и я это связываю в первую очередь с тем, что места общего пользования убирали и мыли специально нанятые люди, а жильцы лишь платили за это. Именно поэтому моя мама смогла, уже в более поздние времена, спокойно заниматься там шитьем, не платя тогдашних непомерных налогов, — никто ни разу на нее не донес.

Школы

В 1923 году мы с сестрой Надей пошли в школу, и немедленно принесли оттуда какую-то заразу. Мама, кстати, тогда отказалась нас куда-либо отдавать, и мы тайком болели дома. А школа находилась в Путинковском переулке (рядом с нынешним зданием газеты «Известия»). При поступлении в нее мы держали экзамены — и сдавали мы их в кельях Страстного монастыря; там еще были монахини, но их уже уплотнили, отдав школе часть помещений. Уже поступив, вела я себя плохо, бузила, подсказывала всем, смеялась на уроках, ложилась на парту спать... В результате меня перевели в другую школу — Первую опытно-экспериментальную.

Она находилась в Шведском переулке и была полигоном для педагогических испытаний, там внедрялись какие-то суперноваторские методики, которые на нас опробывали. Помню, что там учились дети Троцкого и братья Якова Свердлова. Главным заводилой и бузотером всей школы был Натан Свердлов (сейчас уже не вспомню, в каком именно родстве он состоял с Яковом, — может быть, что ни в каком). Вокруг него был кружок так называемых «гонщиков» — тех, кто стремился сдавать все заранее и поскорее. То есть, с одной стороны, это были, может, и не самые умные (в случае с Натаном так и просто туповатые) ребята, но зато самые амбициозные и активные. Они меня изводили — и, видимо, смысл был в том, чтобы сделать из меня ябеду, чтобы я пошла и настучала. Я же этого не делала принципиально. Но потом выяснилось, что это я всей школе подсказываю и даю списывать (буквально так — моя работа обычно приходила ко мне измятая и грязная, и я сдавала ее последней) — тут уже появилось что-то вроде уважения.

Впрочем, пай-девочкой я так и не стала. Однажды, например, по хорошей весенней погоде пришла в школу босиком, за что получила нагоняй.

Пионерия

Школьницей я ходила в пионерский отряд. Надо сказать, что в 20-е пионерские организации находились не в школах, а по месту работы родителей, моя сестра Лиза и ее муж Давид работали на бирже труда в Рахмановском переулке. Отряд размещался в полуподвальной комнате этого здания. Мы часто сталкивались с безработными, которые приходили вставать на учет. О них старались заботиться, в здании был зал, где показывали кино, немое, конечно, звукового тогда еще не было. Нас туда старались не пускать, но мы гроздьями висли на решетках и заглядывали в окна.

Вели мы себя, надо сказать, далеко не примерно — и, может быть, в силу того, что относились к нам как раз хорошо и внимательно. Если мы хотели есть, то начинали скандировать: «Шамать! Шамать!», и для нас организовывалось какое-то питание. Однажды, после долгого перерыва, я пришла туда на занятия — мои товарищи встретили меня на улице как-то преувеличенно приветливо, и каждый отчего-то настаивал, чтобы я обязательно зашла в нашу комнату. Когда я, наконец, зашла туда, то увидела нечто неожиданное — весь пол кишел блохами (несколько насекомых сразу прыгнуло на меня). А дело в том, что наш сердобольный вожатый разрешил там переночевать одному знакомому мальчику-беспризорнику....

Нас часто водили на лекции, проходившие в здании нынешней гостиницы «Метрополь». Публичные выступления в то время были не редкость: показы фильмов, спектакли и представления сопровождались вступительными речами. В Москве в то время был один человек, у которого было прозвище «Вступительное Слово» — это, конечно, Луначарский. Он считал своим долгом предварить спичем любое культурное событие, будь то сеанс или представление. Я побывала на нескольких его лекциях. Раздражал он ужасно: перед выступлением он всегда готовился и выписывал на бумажки цитаты по тому или иному поводу. В нужный момент нужной цитаты не оказывалось в голове или под рукой — и он вынимал из кармана бумажку, менял одно пенсне на другое, перекладывал одну бумажку в один карман, другое пенсне в другой карман...

Работа

Безработица во второй половине 20-х была фантастическая: люди мечтали устроиться на любую, пусть самую тяжелую работу — к примеру, на фабрику — чтобы только прокормить семью. У моей подруги Вари Гондуриной отец был большой человек, начальник Главреперткома, и смог устроить ее на завод «Динамо» токарем. Моей другой подруге, Вере Чернышевой, ее отчим, большая шишка, нашел место мотальщицы на резиноткацкой фабрике. Я пошла к дяде Давиду и попросила, чтобы и меня устроил на работу: я к тому времени училась на чертежника-конструктора. Но он ответил, что 15 лет это слишком рано, и мне пришлось учиться еще два года. Своим трудоустроенным подругам я страшно завидовала.

В конце десятилетия ненадолго стало чуть полегче: пошло строительство, начался какой-никакой подъем в народном хозяйстве. Моя сестра Рута работала в Институте прикладной минералогии, основанном купцом Аршиновым и переданном им, со всем накопленным богатством, советской власти (благодаря этому он сумел остаться его руководителем). Рутиными стараниями я была вызвана туда на беседу, и вскоре была принята чертежником-конструктором. Я — почему-то это запомнилось — купила себе за рубль белую булку с черной икрой, села на трамвай у Страстного монастыря и поехала в Толмачевский переулок, где располагался институт. Рута работала в отделе цветных металлов, я была принята в отдел твердости и абразивов. Это был 1929 год. Почему я запомнила булку? Потому что еды скоро не стало.

Проститутки

В Москве середины 20-х годов было очень много проституток. На Цветном бульваре было средоточие этого промысла. Приехавшие в столицу из деревни девушки выходили на Неглинную. Самые страшные, старые и грязные съезжались почему-то на Смоленскую, в Проточный переулок. А по Тверской, с ее тогдашними шикарными ресторанами, ходили женщины другого рода — они просили мужчин «хотя бы провести их внутрь» какой-нибудь шикарной ресторации, «и более ничего». Тверская была очень злачным местом. Я же частенько возвращалась домой поздно и, чтобы избавить себя от приставаний, шла все время по диагонали, зигзагами, переходя с одной стороны улицы на другую.

Записал Алексей Крижевский

Редакция благодарит коллектив Государственного Литературного музея и Анну Чулкову за помощь при подготовке материала.


Версия для печати

АВТОРЫ
Леонтьев Ярослав
Топоров Адриан
Чарный Семен
Азольский Анатолий
Андреева Анна
Аммосов Юрий
Арпишкин Юрий
Астров Андрей
Бахарева Мария
Бессуднов Алексей
Бойко Андрей
Болмат Сергей
Боссарт Алла
Брисенко Дмитрий
Бутрин Дмитрий
Быков Дмитрий
Веселая Елена
Воденников Дмитрий
Володин Алексей
Волохов Михаил
Газарян Карен
Гамалов Андрей
Галковский Дмитрий
Глущенко Ирина
Говор Елена
Горелов Денис
Громов Андрей
Губин Дмитрий
Гурфинкель Юрий
Данилов Дмитрий
Делягин Михаил
Дмитриев-Арбатский Сергей
Долгинова Евгения
Дорожкин Эдуард
Дудинский Игорь
Еременко Алексей
Жарков Василий
Йозефавичус Геннадий
Ипполитов Аркадий
Кашин Олег
Кабанова Ольга
Кагарлицкий Борис
Кантор Максим
Караулов Игорь
Клименко Евгений
Ковалев Андрей
Корк Бертольд
Красовский Антон
Крижевский Алексей
Кузьминская Анна
Кузьминский Борис
Куприянов Борис
Лазутин Леонид
Левина Анна
Липницкий Александр
Лукьянова Ирина
Мальгин Андрей
Мальцев Игорь
Маслова Лидия
Мелихов Александр
Милов Евгений
Митрофанов Алексей
Михайлова Ольга
Михин Михаил
Можаев Александр
Морозов Александр
Москвина Татьяна
Мухина Антонина
Новикова Мариам
Носов Сергей
Ольшанский Дмитрий
Павлов Валерий
Парамонов Борис
Пахмутова Мария
Пирогов Лев
Пищикова Евгения
Поляков Дмитрий
Порошин Игорь
Покоева Ирина
Прилепин Захар
Проскурин Олег
Прусс Ирина
Пряников Павел
Пыхова Наталья
Русанов Александр
Сапрыкин Юрий
Сараскина Людмила
Семеляк Максим
Смирнов-Греч Глеб
Степанова Мария
Сусленков Виталий
Сырникова Людмила
Толстая Наталья
Толстая Татьяна
Толстой Иван
Тимофеевский Александр
Тыкулов Денис
Фрумкина Ревекка
Харитонов Михаил
Храмчихин Александр
Черноморский Павел
Чеховская Анастасия
Чугунова Елена
Чудакова Мариэтта
Шадронов Вячеслав
Шалимов Александр
Шелин Сергей
Шерга Екатерина
Янышев Санджар

© 2007—2009 «Русская жизнь»

При цитировании гиперссылка на www.rulife.ru обязательна

Расскажи о сайте: