Русская жизнь
Новости издательстваО журналеПодписка на журналГде купить журналАрхив
  
НАСУЩНОЕ
Драмы
Хроники
БЫЛОЕ
«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»
Топоров Адриан 
Зоил сермяжный и посконный

Бахарева Мария 
По Садовому кольцу

ДУМЫ
Кагарлицкий Борис 
Cчет на миллионы

Долгинова Евгения 
Несвятая простота

ОБРАЗЫ
Ипполитов Аркадий 
Ожидатели Августа

Воденников Дмитрий 
О счастье

Харитонов Михаил 
Кассандра

Данилов Дмитрий 
Пузыри бытия

Парамонов Борис 
Шансон рюсс

ЛИЦА
Кашин Олег 
«Настоящий диссидент, только русский»

ГРАЖДАНСТВО
Долгинова Евгения 
Похожие на домашних

Толстая Наталья 
Дар Круковского

ВОИНСТВО
Храмчихин Александр 
Непотопляемый

МЕЩАНСТВО
Пищикова Евгения 
Очередь

ХУДОЖЕСТВО
Проскурин Олег 
Посмертное братство

Быков Дмитрий 
Могу

ЛИЦА Мужчины
на главную 27 января 2009 года

С орловским выговором

Леонид Агранович о Москве 20-х и встречах с Мейерхольдом

Леонид Агранович. Фото Максим Авдеев

Орел — Москва, ФЗУ — ТРАМ

Мы жили в Орле. У моего отца и деда было свое небольшое производство — они шили из сукна фуражки и шинели, и на орловском базаре у них была своя лавка. Отец и дед часто наезжали в Москву за сукнами, и потом они валиками стояли у нас дома: хорошо помню этот специфический, приятный запах, который всегда чувствовался, когда заходишь домой с улицы. Отец был старшим в семье, и должен был наследовать фирму, в связи с чем его не отправили учиться. Остальные мои дяди и тети, напротив, стали инженерами, бухгалтерами — все выбились в люди, и все жили в Москве.

Когда кончился НЭП, в Москву к жившему там деду уехал отец. Ни о каком частном деле, речь, понятно, уже не шла — он уже работал в Люблино в каком-то ларьке, занимался, кажется, продуктами. В какой-то момент — мне тогда было 15 — было принято решение послать меня к нему. И я приехал. Москва меня потрясла совершенно: гудки, люди, вывески; шел еще снежок такой красивый. Первое, что случилось по моему приезду, — деда обчистили. Сразу у вокзала мы сели в трамвай, а у него была длинная, на все петли застегнутая бобровая шуба. Ему незаметно разрезали карман, умыкнули оттуда портмоне с довольно чувствительной суммой денег. Помню, он тогда сказал: «Сколько по Москве езжу, ни разу ничего подобного. Ты приехал — и вот на тебе». Я был очень этим впечатлен, сразу понял, что в Москве есть специалисты...

Мы поселились в Малом Могильцевском переулке. Я записался в школу-семилетку: учиться в Москве мне, провинциальному хлопцу, было трудно: то ли в Орле хорошо учили, а в Москве тяп-ляп, то ли наоборот; сказывалось и то, что мне, как новенькому, было сложно встроиться в коллектив, драки были до юшки... Антисемитизм я исключаю — у меня была вполне кацапистая внешность, курносость, орловский акающий выговор. Просто не любили новичка, и все.

После семилетки у меня как-то не хватило запала дотянуть до десяти классов, и я пошел в ФЗУ, учиться на слесаря-сборщика. Платили зарплату: на эти деньги можно было купить полкило сытных соевых батончиков. Не тех коричневатых, с какао, а белых, — они были, во-первых, дешевле, во-вторых, сытнее. Съел один — и, считай, пообедал; меня это устраивало. Помню, была такая кампания — военизация комсомола. В нашем случае это выражалось в том, что в один из первомаев, в 1931 году, мы проехали на серых кобылах по Красной площади, в промежутке между военным парадом и гражданской демонстрацией. Нас хвалили, говорили: о, вы видели самого Сталина. Я Сталина не видел: я был правый, должен был держать дистанцию, а по мне равнялся ряд. У меня была отличная шинель, буденовка. Вылезая из трамвая, я зацепился полой за площадку, и кто-то наступил на нее. Сукно разошлось — не по шву, а по ткани. Шинель потом заштопали — но, сами понимаете, штопанная шинель для молодого пацана это уже совсем не то...

Я читал много о тогдашней Москве разного: про грязь, про шпану и так далее. Я помню ее другой. Помню, что был какой-то антагонизм между районами — полянские против пречистенских, пресненские против мещанских, что-то такое. Так что, направляясь с Пречистенки в школу на Полянку или провожая девочку Танечку с катка в нынешнем парке Горького на Зацепу, можно было схлопотать. Не знаю, как там потом было, а в мои годы ничем существеннее разбитого носа это все не грозило. В моем-то случае это я нарушил конвенцию — однажды, отмахиваясь от кого-то из зацепских, я съездил одетым на руку коньком кому-то по морде. От меня немедленно отстали, но было темно — и я потом мучился, а не изуродовал ли я человека.

Слесарь я был говенный. Чтобы быть хорошим слесарем, надо было хорошенько попадать молотком по зубилу, а не по пальцу. В общем, в какой-то прекрасный момент я оказался в студии ТРАМ (это, собственно, нынешний Ленком), куда через два года после моего прихода перешла знаменитая вторая студия МХАТа. Там мне все было интересно и в новинку, однако все-таки это была студия для рабочей молодежи, и нами там мало занимались — ну, или мне так казалось. А я, в общем, был уже вполне уверен, что ничем кроме этого я в жизни заниматься не должен, — так что искал себе место посерьезнее. Из ТРАМа я перешел в довольно скромный Московский Современный театр. Им руководил знаменитый Осип Басов.

Мейерхольд

Моя тогдашняя жена Люба где-то познакомилась с Зинаидой Николаевной Райх, и та пришла к нам в гости, в наш угол в Рахмановском переулке, где мы снимали часть комнаты около шести квадратных метров. Мы устроили ее в единственном кресле. А я, этак роскошно облокотясь о книжную полку, стал рассказывать ей о системе Станиславского. Она, надо заметить, потрясающе выглядела и очень стильно одевалась. Они с Мейерхольдом каждый год ездили во Францию лечиться, и поэтому одета она была очень скромно, но по парижской моде, никакой москвошвеи (когда она по Тверской шла из дома в театр, на нее всегда оборачивались). Так вот, рассказываю я ей, рассказываю, и вдруг слышу: «Странно, мне Костя по-другому про эту систему рассказывал». Костя, вы понимаете! У меня язык прилип к гортани от осознания собственной наглости. В общем, я что-то такое промямлил, дискуссию свернул, и тут слышу: «Леня, а вы довольны своей нынешней студией?» Я стал ныть, мол, есть, конечно, кое-какие замечания... Тут слышу: «А приходите как-нибудь, покажите нам с Мейерхольдом что-нибудь». Можете себе представить? Нам с Мейерхольдом!

Я позвал их к нам в театр на «Дальнюю дорогу» Арбузова. В первом акте играл отвратительно, думал только о том, что где-то в зале сидит Мейерхольд. И вот в перерыве, можете себе представить, я вдруг слышу от коллег: «Мейерхольд приехал!» Я: «Когда?» Мне отвечают: «Только что, они по лестнице поднимаются». Опоздали! Судьба дала второй шанс! Ну, тут уж я выложился. После спектакля мы с ним поговорили. Про пьесу он сказал, что она «могла бы быть посодержательнее», меня — о, счастье! — похвалил. Я получил аудиенцию у них дома.

Мейерхольды занимали целый этаж в первом доме от Тверской по Брюсову переулку. Я вошел, и позвонил в одну дверь, а он открыл другую. Я помню, как он меня слушал, — не глядел в упор, а повернул ко мне ухо, мол, «слушаю тебя, но не мешаю». Я читал из «Петербурга» Андрея Белого, «Лейтенанта Шмидта» Пастернака... Сработало. Меня взяли в труппу.

Я репетировал две роли: Корчагина в «Так закалялась сталь» и Гаврилу Пушкина в «Борисе Годунове». Ни того, ни другого мне на сцене сыграть не довелось, к сожалению. Но вот работа... Я вам могу сказать, что на любой репетиции у него сидела вся труппа — и занятые, и незанятые в спектаклях. А когда устраивались открытые репетиции, так вообще весь зал был полон; вся артистическая Москва приходила.

Благодаря Мейерхольду я встретился с Тухачевским. В какой-то момент мне пришла повестка в армию. А у нас был самый разгар работы. Мастер был в этот момент с Зинаидой Николаевной в Париже, я позвонил им туда и стал спрашивать, что делать. В ответ Мейерхольд прислал директору театра Свандовской из Франции телеграмму: «Аграновичу помоги обязательно!» Я явился к Тухачевскому в наркомат, и думал, что вот, сейчас придется объясняться. А Тухачевский стал так запросто расспрашивать — о здоровье Райх, о том, чем мы сейчас занимаемся, что готовим. Интересно ему было... Я получил бронь.

Однажды мне довелось выполнить поручение Мейерхольда. В театре Корша должно было пройти совещание, посвященное формализму в искусстве. Мейерхольд попросил: «Сходи, пожалуйста, послушай, что там про нас говорить будут...» Я отправился — а времени было в обрез, я опоздал. Капельдинер проводил меня на балкон, я зашел, скрипнув дверью. Мне показалось, что весь зал обернулся на этот звук. Президиум представлял собой картину «Обеспеченная старость» Лактионова: народные артисты, все в наградах, в церковной тишине внимали докладчику Павлу Маркову. Я старался вникать; в какой-то момент дверь скрипнула снова, и вошел обожаемый мною Алексей Денисович Дикий. Он облокотился о спинку моего кресла, обдав меня — благоуханными, замечу, — винными парами, послушал несколько минут, после чего внятно, четко, с оттяжкой по слогам произнес: «Гов-но!» Вот тут мне не показалось — обернулись все без исключения.

Во второй половине 30-х дела театра совсем разладились. Даже мне, при всем моем пиетете к мастеру, было там откровенно нечего делать.

Я пошел в армию, сам. Правда, бронь Тухачевского не давала мне возможности служить в регулярных войсках, и меня направили в ташкентский театр Красной армии. В 1937 году, во время наших гастролей по советской Средней Азии наши два вагона — товарный с декорациями и пассажирский с труппой — стояли на перецепе, на полустанке где-то посреди пустыни. Я вышел на перрон и увидел под ногами небольшую черепашку. В этот момент по радио, из репродуктора стали передавать последние известия. Первой новостью шел расстрел Тухачевского. В этот момент черепаха, пытаясь освободиться, прищемила мне палец, и я ее выронил. Она, бедная, упала на бетон, в ее панцире появилась трещина, из которой показалась кровь.

И вот в этот момент, с известия о расстреле вроде бы лишь шапочно знакомого, но все-таки близкого человека, у меня, бывшего бравого комсомольца, начали пропадать последние иллюзии относительно Сталина и всего того, что он творил в те годы и после. И дальнейшие страшные события — закрытие театра Мейерхольда, пытки и расстрел его самого, зверское убийство Зинаиды Райх — лишь подтвердили это.

Записал Алексей Крижевский


Версия для печати

АВТОРЫ
Леонтьев Ярослав
Топоров Адриан
Чарный Семен
Азольский Анатолий
Андреева Анна
Аммосов Юрий
Арпишкин Юрий
Астров Андрей
Бахарева Мария
Бессуднов Алексей
Бойко Андрей
Болмат Сергей
Боссарт Алла
Брисенко Дмитрий
Бутрин Дмитрий
Быков Дмитрий
Веселая Елена
Воденников Дмитрий
Володин Алексей
Волохов Михаил
Газарян Карен
Гамалов Андрей
Галковский Дмитрий
Глущенко Ирина
Говор Елена
Горелов Денис
Громов Андрей
Губин Дмитрий
Гурфинкель Юрий
Данилов Дмитрий
Делягин Михаил
Дмитриев-Арбатский Сергей
Долгинова Евгения
Дорожкин Эдуард
Дудинский Игорь
Еременко Алексей
Жарков Василий
Йозефавичус Геннадий
Ипполитов Аркадий
Кашин Олег
Кабанова Ольга
Кагарлицкий Борис
Кантор Максим
Караулов Игорь
Клименко Евгений
Ковалев Андрей
Корк Бертольд
Красовский Антон
Крижевский Алексей
Кузьминская Анна
Кузьминский Борис
Куприянов Борис
Лазутин Леонид
Левина Анна
Липницкий Александр
Лукьянова Ирина
Мальгин Андрей
Мальцев Игорь
Маслова Лидия
Мелихов Александр
Милов Евгений
Митрофанов Алексей
Михайлова Ольга
Михин Михаил
Можаев Александр
Морозов Александр
Москвина Татьяна
Мухина Антонина
Новикова Мариам
Носов Сергей
Ольшанский Дмитрий
Павлов Валерий
Парамонов Борис
Пахмутова Мария
Пирогов Лев
Пищикова Евгения
Поляков Дмитрий
Порошин Игорь
Покоева Ирина
Прилепин Захар
Проскурин Олег
Прусс Ирина
Пряников Павел
Пыхова Наталья
Русанов Александр
Сапрыкин Юрий
Сараскина Людмила
Семеляк Максим
Смирнов-Греч Глеб
Степанова Мария
Сусленков Виталий
Сырникова Людмила
Толстая Наталья
Толстая Татьяна
Толстой Иван
Тимофеевский Александр
Тыкулов Денис
Фрумкина Ревекка
Харитонов Михаил
Храмчихин Александр
Черноморский Павел
Чеховская Анастасия
Чугунова Елена
Чудакова Мариэтта
Шадронов Вячеслав
Шалимов Александр
Шелин Сергей
Шерга Екатерина
Янышев Санджар

© 2007—2009 «Русская жизнь»

При цитировании гиперссылка на www.rulife.ru обязательна

Расскажи о сайте: