Русская жизнь
Новости издательстваО журналеПодписка на журналГде купить журналАрхив
  
НАСУЩНОЕ
Драмы
Хроники
БЫЛОЕ
«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»
Топоров Адриан 
Зоил сермяжный и посконный

Бахарева Мария 
По Садовому кольцу

ДУМЫ
Кагарлицкий Борис 
Cчет на миллионы

Долгинова Евгения 
Несвятая простота

ОБРАЗЫ
Ипполитов Аркадий 
Ожидатели Августа

Воденников Дмитрий 
О счастье

Харитонов Михаил 
Кассандра

Данилов Дмитрий 
Пузыри бытия

Парамонов Борис 
Шансон рюсс

ЛИЦА
Кашин Олег 
«Настоящий диссидент, только русский»

ГРАЖДАНСТВО
Долгинова Евгения 
Похожие на домашних

Толстая Наталья 
Дар Круковского

ВОИНСТВО
Храмчихин Александр 
Непотопляемый

МЕЩАНСТВО
Пищикова Евгения 
Очередь

ХУДОЖЕСТВО
Проскурин Олег 
Посмертное братство

Быков Дмитрий 
Могу

ДУМЫ Корпорации
на главную 25 февраля 2009 года

Рашкины дети

Из цикла «Матка Махно»


Эдвард Мунк. Мадонна. 1895—1902

Мать-земля: извечный образ тождества рождения и смерти, утробы и могилы. Цветаева это помнила сильнее других: могла бы — взяла бы в пещеру утробы. Стихи Цветаевой — образ русского материнства и сыновства одновременно. Мать, родив, не отпускает, тянет обратно. «Материнство и младенчество» в русском варианте: инцест. Закономерная, неизбежная, «естественная» реакция сына — ненависть.

Русских не понять вне этого основоположного отношения. Русские ненавидят Россию. Ненавидят все: красные и белые, богатые и бедные, коммунисты и антисоветчики, зэки и мусора, Иван Грозный и Петр Великий, Ленин и Сталин, Горбачев и Ельцин, старые евреи и новые русские. Русская история — это до сих пор не прекращающаяся, длящаяся, вечная попытка русских избавиться от России, свести ее на нет. Самый акт русского сознания — «неантизация» России, «ничтожение» ее. Это из Сартра: бытие и ничто как два полюса феноменологического отношения, сознание и есть «ничто». Но русскому сознанию не бытие противостоит, а Россия.

Это знал самый страшный из русских писателей — Гоголь. Что значит «Вий»? Это — «хуй»; но он в земле, из земли вылезает, и на нем земля: образ поглощения русского человека кошмарной, не дающей родиться матерью. «Земля во рту» называется одна статья Мережковского, — это вам не «грядущий хам»! Попадая в Россию, Гоголь непрерывно ездил — убегал от России по России же: модель русской истории. Равнозначное (не говорю, что равносильное) «Вию» сочинение новейшей русской литературы — «Смерть Манона» Ю. Милославского. Манон — бандит, перед смертью изнасиловавший мать: разгадка озадачившей Солженицына аффектированной любви блатных к матери. Но кто кого изнасиловал? Почему у него нечаянно женское имя? Россия сама себя сечет, сама себя «любит». Раз сечет, значит любит. Об этом углубленно — у Делеза в исследовании о Мазохе: как амазонка родила Христа в акте партеногенеза, самозарождения; точнее — сын самозародился в совокуплении с садистической матерью. В мире мазохиста нет отца: только мать и сын. Но русский Христос — карающий, «сжигающий» (Блок). У Блока есть статья «Дитя Гоголя»; выясняется, что это Россия. Где же мать? И кто кого родил, кто кого убил? «О Дева-Мать, дочь собственного сына!» (Данте, а рай или ад — не помню). Русский традиционный, «онтологический» мазохизм давно трансформировался в садизм, и в России уже не мать детей давит, а дети уничтожают мать. Как не видеть, что новейшая русская история — самоуничтожение России? Какие еще нужны доказательства, коли был не только Сталин, но и Горбачев-Ельцин: империя одного, что «потлач» другого. «Мертвые души»: русский сюжет — не рождение, а смерть, не любовь, а некрофилия.

Русские не потому плохи, что русские, а потому что — Россия. Есть славянофильская теория «государства и земли»: государство может быть так и сяк, но земля — свята. Ложь: в России земля хуже государства — земля не в смысле «крестьянской общины», а в самом простом, почвенном, географическом. Недаром сказано: Россия пала жертвой своих пространств. Государство пыталось быть «культурой» — хотя бы в смысле полицейского порядка, который ведь тоже культура. «В России правительство — единственный европеец»: не кто-нибудь, а Пушкин! Не люди отчуждены государством, а государство — землей. Сталин наихудший, потому что в нем государство соединилось с землей, их уже не различить. Сталин видится бабой; вот почему так страшны его усы. «Мистическая баба» Розанова не умилительна, а страшна. Соотечественники, страшно! Сам Розанов не только умилялся, но и боялся: Гоголя боялся. Россия — Гоголь вне искусства: поставьте мать и сына вместо отца и дочери, и получите страшную месть, без кавычек и со строчной, не литературу, а жизнь. Россия — месть сыновей матери.

Русская иллюстрация к Делезу:

Пиршество матерей
Богатырш на кургане в броне до бровей
В рукавищах могучих душивших поганых детей
Богатырши-Микулишны пьют, а не плачут
А придут супостаты — в атаку поскачут
На конях в рукопашный без страха, сомнений и мук
И заплачет зазряшный сопливый малыш Почемук

(Сергей Стратановский)

Это интеллигенты до недавних еще пор сопливились, теперь почемуков нет, и все вопросы отвечены. Что делать? — Воровать. Кто виноват? — Россия.

Тут суть: в России не люди плохи, а земля, сама Россия плоха, тем, что огромна, безмерна, не в огляд и не в подым. Преодолена человеческая мера, какое-то «золотое сечение». Люди были как везде — среднего достоинства. Государство было плохое, но можно перебиться. Земля не замечалась, когда была своя, уездная, до соседней деревни, от Долгуши до Заболотья, когда ее было «мало», даже и в сельскохозяйственном смысле. Крах наступил в четырнадцатом году: людей скучили, и стала ощутимой вся эта русская громада. Слишком много соседей, и нет между ними забора. Русские пространства провоцируют космический ужас, не дают забывать о нем, самосознание России — паскалевское. Россия переживает дурную бесконечность. Война же страшна была тем, что — стоячая, об этом Блок гениально написал. Уже зарылись в землю. Так все вроде бы зарылись, и немцы, и французы. Но у тех земля — «четыре угла», а у русских от Белого до Черного. И это «защищать»? Реакция была — не врага убить, а самое землю. Выбраться из нее, убив ее. Ее убивали в мифе Распутина. Царица — материнский образ. Это была не интрига и не сплетня, а именно миф, Антеев миф, амбивалентное припадание к земле. Фантазия о Распутине — любовнике царицы — инцестуозная фантазия, символический инцест, ставший одномоментно актом сыновнего бунта против матери. Это «Манон». Это даже и не во времени было, а сразу, в миге и вечности, не было, а есть. Произошло то, что Деррида называет «мгновенное уничтожение всей системы означающих». Жизнь во всеобщем означаемом — то есть в «чистом бытии» — и есть инцестуозная могила, рай и смерть вдруг, разом, вместе. «Рай» это смерть, небытие, «чистое бытие». В семнадцатом году Россия вырвалась в чистое бытие, равное ничто.

Как русские люди справлялись с жизнью раньше, до семнадцатого года? Убегая из России, растекаясь по полям. Русское спасение — поле, но не аграрное, а «типографское», маргиналия. Русский нормален только тогда, когда он маргинален, центробежен, эксцентричен. И большевикам сопротивлялись исключительно на окраинах. Окраина — место, с которого виден край, и сам этот край. Образ русского спасения — «Украина». В четырнадцатом году край исчез, стало «от края и до края, от моря и до моря». Это нечеловеческие условия существования, антигуманные кондиции. И с фронта бежали землю делить. Но Распутин был уже убит — вошел в землю, как библейские персонажи входили в женщин.

Но бежали, бегали, убегали — всегда. «Землепроходцы». «Проходить землю» — как в прошедшем времени: пройти в смысле уйти, выйти за пределы, «мы это уже проходили». Но русских ловили и оставляли на второй год, второй срок. Россия не кончается по определению. Определения, собственно, быть не может: предел — граница, а за какие границы не залезет следом власть; да и не власть, а сама земля, она же длится, ее можно прервать только морем. Требуют у русских «извинения» за оккупацию. А в чем извиняться, если сами жертва? Русские жертва, а виновна земля, это она длится «за границу», которой нет, граница — это не «Латвия», а конец самой земли. За морем синичка — это русская Синяя птица. От России можно отгородиться только морем, тремя морями, океаном. А если не море, то хотя бы река, а если не река, то пороги на реке. Вот Бог, а вот порог. Даже Бог в углу, в «красном». Большевицкая революция — вместо красного угла «красный уголок». Россия — угол. «Поставить в угол». Мордой к стене. К стенке. Расстрелять четырехклассника. Русский Лобачевский даже параллели в бесконечности заставил сойтись — разумеется, углом. Это и есть баня Свидригайлова. Каторжная баня: «я никогда больше не буду один». В России режим до того достал человека, что даже одиночное заключение непременно вдвоем: а как же без пары? без «наседки»? как петуху без курочки? Россия бесконечна, и тем более от нее некуда уйти. Беспредельность — значит бескачественность, однородность, единство, всеобщность, тотальность. Тоталитарна земля, а не режим. По Гегелю: Россия — абстрактная всеобщность, не подвергнутая негации. И русская негация производится не мыслящим субъектом, как положено, а самой всеобщностью: самоотрицание, самоубийство, самострел.

«Мы застрелили толстую бабу Россию»: поэтический лозунг начала революции. Дело не в качестве стиха и не в русофобии — а в констатации факта: это так, было, да. Да и гений то же: «пальнем-ка пулей в святую Русь». Это ведь не какой-нибудь пролеткультовец, а сам Блок. Гений — всеобщее, выговариваемое индивидуально, «субстанция как субъект». А в России — что субстанция, что субъект. Что «Торпедо», что «Зенит» (Пригов). Все гениальны. Дезертиры семнадцатого года и Лев Толстой в Астапово — одно и то же. Ясная Поляна? Сжечь, как Шахматово! Сам и сжег убежав. Раскольник, бегун, самосожженец. Недаром его от Святой Православной Церкви отлучили. «Сам отпал». Вот русский идеал: отпасть, отделиться, очутиться в бегах, в нетях, в лимитрофе. Дистрофики в лимитрофах. Кто из дискриминируемых русских в Латвии, Литве, Эстонии уехал в Россию? Летчики-контрабандисты, севшие в Индии и вытащенные из узилища — удивительно! — Россией, тут же запросились обратно в Латвию. Жители Курильских островов спят и видят отойти к Японии. Как их, кстати, назвать? курильщики? или, может быть, куряне? О, Русская земля, ты уже за холмами.

Русский начинает нормально жить, только очутившись — не за границей, необязательно, — а в отдалении, отделении, на отшибе, в окружении чужих. Он «окачествуется». И непременно, чтоб эти чужие были в чем-то его «культурней». С чукчами русский, если это не Абрамович, станет чукчей. См. у Бабеля «Берестечко». Нужно чувствовать границу, забор, дистанцию. Пафос дистанции, как говорил Ницше. И никаких Гегелей: «провести границу значит уже переступить через нее». Нет, сделать неприступной: и не «государства», не «отечества», а собственную, собственности. Приватизироваться. Знать: за забором — не враги, нет, — но чужие. Не одалживаться спичками, а уж тем более папиросами. «Товарищ, закурить не найдется?» — выжечь каленым железом, вот этой папиросой морду прижечь, чтоб не лез, сука.

Русский выбор: блатной или фраер.

Но сегодня и воры — не в законе, и у них беспредел. А ведь приватизация и беспредел — абсолютно противоположные понятия. Воровской «закон» — в отделенности, в выделенности, «избранности», а не «вор Всея Руси». Изолятор входит в понятие вора. Блатной, ставший президентом (мечта Гайдара), — еще один Сталин, а не «врастание вора Рокфеллера в культуру». Сегодняшняя воровская практика — тотальное уничтожение системы означающих, погружение в универсальное означаемое, существование как «бытие»: небытие. Манон и смерть Манона. Сами же братки и убивают один другого («друг друга?»), новая гражданская война, «брат на брата». Мусора тоже братки. И все — сыновья Великой Матери. Уже воздвигнут памятник эпохе — аллея на Ваганьковском, что ли, кладбище, блатной мрамор, барельефы бандюг в полный рост. Этот мемориал встал в ряд к Мавзолею, да что Мавзолей — к Фальконету! Придите поклониться на эту новую Поклонную гору: здесь хоронят Россию. Уже даже не хоронят, а «подхоранивают». И «поджениться» ей больше не светит: перевелись «мужи», даже и насильники. Россия, мол, женственна, но не может обрести мужа, ею владеют исключительно насильники, от Петра до Маркса, она не выработала в себе собственного «мужеского светоносного начала». А ей и не надо его вырабатывать, надо — убить. После Петра — реванш России: бабьё в течение века, все эти кошмарные Анны Иоанновны. Великая Екатерина сместила картину, зато она-то и раскинулась от моря до моря, сидяй на престоле. И насильники России сегодня — собственные: собственные сыновья, сукины дети.

Сидит и ноги простирает
На степь, где ханов отделяет
Пространная стена от нас.
Веселый взор свой обращает
И вкруг довольства исчисляет,
Возлегши локтем на Кавказ.

Нужно вспомнить, что бегство от Матери — теогонический момент. Матриархат не Бахоффен выдумал; это подтверждается глубинной психологией в любом варианте, не только у Фрейда и Юнга, но, скажем, и у «ревизиониста» Фромма: материал сновидений устанавливает, что мать — фигура не менее устрашающая, чем отец. Юнгианство — ни что иное, как дискурсивная мифология. Гея первичнее Зевеса, против нее и бунт. «Непорочное», то есть вне мужа, зачатие — всего-навсего партеногенез, но и первейшая иллюзия «мифологичных». Богородица — сублимация Великой Матери. См. выше об амазонках Делеза. Следовательно, мужской переход от мазохизма к садизму, к мизогинии — «прогресс». Но не в двадцать же первом веке это прогресс! Россия, получается, — какая-то даже не Древняя, а довременная Греция. Русский — не «Аполлон», а «курос», что, впрочем, знатоками ценится куда выше. Глина сформована, но бездуховна: персть земная, прах, «дрязг и сор» (Гоголь) — не тот, что отойдет к земле, а тот, что от нее не отделился. А отделение — всегда бунт, матереубийство, «Орестея». «Из кислого теста О ты, Клитемнестра!» (из стихов профессора Коробкина). Правда, у А. Белого убивают (пытаются, пытают) всегда и только отца. Но это значит, что сын профессора математики Бугаева — сам человек ученый, подвергшийся действию прогресса, как и вся Россия конца девятнадцатого века. Раз математика, значит «муж»: Платон, «Тимей». Какая у «жен» математика? приходо-расходная книга. Софья Ковалевская — стокгольмская маргиналка, чтоб не сказать большего.

Подлянка в том, что прогресс в России обернулся той же архаикой в новейшей мотивировке. Говорят о так называемой «вине времени» — и взваливают ее в основном на Германию: это тотальная агрессивность технической цивилизации. «Конечная причина», то есть цель, этого технологического садизма — Земля: конец совпадает с началом. Поспудный (теперь и вскрытый ) смысл нынешней цивилизации — убийство Земли: и не следствие «развития», а изначальный мотив, бессознательное намерение (ныне и осознанное, причем до сих пор без особенного ужаса). «Преступное намерение»? Получается если и не «заранее обдуманное», то заранее запрограммированное, коли все это было с самого начала, и значит никуда не ушло: не уходит ничто. Всё есть всегда, в этом и ужас. Это «бытие». Сартр утешает тем, что уже самый начальный акт сознания бытие «неантизирует». Но в России такого утешения нет, там бытие предстало всей толщей российского поистине внеисторического существования. А это существование земли, земля — «субъект» русской истории. Субъект есть, а личности нет, значит нет и вины. Субъект в первоначальном смысле значит носитель. Вот русская земля и носит: и в себе, и на себе. «Выносить» — «выстрадать»: из словаря русского акушерства. Страдают, однако, не мать, а дети. Русская жизнь — в страдательном залоге, активна — «мать-земля». Но главное, что в России нет «сознания», то есть оно есть, но «онтологично», не желает отделяться от «всеединства» (основная интуиция русской философии), от той же «матери». «Богородица — мать-сыра-земля»: всеобщее умиление, переросшее, видим, во всеобщий бунт.

Вроде бы сейчас и не Россия одна, а все «передовое человечество» уничтожает среду своего обитания, то есть воспроизводит теогонический процесс на новом — нефтяном и термоядерном — «витке». Тут все равны, но «Россия равнее»: делает это с особым садо-мазохистским удовольствием, и ведь что важно: себя уничтожает, а не «евреев». Ну а когда появились экскаваторы, нефтяные вышки и мирный атом, делает это много успешнее. Схема сложилась гениально простая: сделать из России радиоактивную свалку — да еще получить доллара при этом, и свалить с ними в Швейцарию. Тут появляется «Адамов» (лицо собирательное, имя им легион). «Ветхий» это Адам или «новый»? из «новых русских»? А все равно — главное, что русский. Даже приятно отчасти: не всё ж одни евреи умные. Русское сознание неантизирует бытие в форме уничтожения России. Говорите после этого, что русские любят «родину» (пишут с большой!) Ненавидят — все, только некоторые еще находят на этой самодельной помойке деньги. А как «простым людям» свою выразить ненависть? Очень просто: гнобить друг друга.

Мать-Россия и тут нагадила: подставила «детей» вместо себя, обратив немереные просторы — в коммуналку. А не разбегайтесь, гады, еще чего выдумали. Вашим идеалом простора и свободы будет — «отдельная квартира». Планировка типа «распашонка». Распашонка — Евтушенко. Мама и нейтронная бомба. Россия-мама. Мама — это нейтронная бомба.


Версия для печати

АВТОРЫ
Леонтьев Ярослав
Топоров Адриан
Чарный Семен
Азольский Анатолий
Андреева Анна
Аммосов Юрий
Арпишкин Юрий
Астров Андрей
Бахарева Мария
Бессуднов Алексей
Бойко Андрей
Болмат Сергей
Боссарт Алла
Брисенко Дмитрий
Бутрин Дмитрий
Быков Дмитрий
Веселая Елена
Воденников Дмитрий
Володин Алексей
Волохов Михаил
Газарян Карен
Гамалов Андрей
Галковский Дмитрий
Глущенко Ирина
Говор Елена
Горелов Денис
Громов Андрей
Губин Дмитрий
Гурфинкель Юрий
Данилов Дмитрий
Делягин Михаил
Дмитриев-Арбатский Сергей
Долгинова Евгения
Дорожкин Эдуард
Дудинский Игорь
Еременко Алексей
Жарков Василий
Йозефавичус Геннадий
Ипполитов Аркадий
Кашин Олег
Кабанова Ольга
Кагарлицкий Борис
Кантор Максим
Караулов Игорь
Клименко Евгений
Ковалев Андрей
Корк Бертольд
Красовский Антон
Крижевский Алексей
Кузьминская Анна
Кузьминский Борис
Куприянов Борис
Лазутин Леонид
Левина Анна
Липницкий Александр
Лукьянова Ирина
Мальгин Андрей
Мальцев Игорь
Маслова Лидия
Мелихов Александр
Милов Евгений
Митрофанов Алексей
Михайлова Ольга
Михин Михаил
Можаев Александр
Морозов Александр
Москвина Татьяна
Мухина Антонина
Новикова Мариам
Носов Сергей
Ольшанский Дмитрий
Павлов Валерий
Парамонов Борис
Пахмутова Мария
Пирогов Лев
Пищикова Евгения
Поляков Дмитрий
Порошин Игорь
Покоева Ирина
Прилепин Захар
Проскурин Олег
Прусс Ирина
Пряников Павел
Пыхова Наталья
Русанов Александр
Сапрыкин Юрий
Сараскина Людмила
Семеляк Максим
Смирнов-Греч Глеб
Степанова Мария
Сусленков Виталий
Сырникова Людмила
Толстая Наталья
Толстая Татьяна
Толстой Иван
Тимофеевский Александр
Тыкулов Денис
Фрумкина Ревекка
Харитонов Михаил
Храмчихин Александр
Черноморский Павел
Чеховская Анастасия
Чугунова Елена
Чудакова Мариэтта
Шадронов Вячеслав
Шалимов Александр
Шелин Сергей
Шерга Екатерина
Янышев Санджар

© 2007—2009 «Русская жизнь»

При цитировании гиперссылка на www.rulife.ru обязательна

Расскажи о сайте: