Русская жизнь
Новости издательстваО журналеПодписка на журналГде купить журналАрхив
  
НАСУЩНОЕ
Драмы
Хроники
БЫЛОЕ
«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»
Топоров Адриан 
Зоил сермяжный и посконный

Бахарева Мария 
По Садовому кольцу

ДУМЫ
Кагарлицкий Борис 
Cчет на миллионы

Долгинова Евгения 
Несвятая простота

ОБРАЗЫ
Ипполитов Аркадий 
Ожидатели Августа

Воденников Дмитрий 
О счастье

Харитонов Михаил 
Кассандра

Данилов Дмитрий 
Пузыри бытия

Парамонов Борис 
Шансон рюсс

ЛИЦА
Кашин Олег 
«Настоящий диссидент, только русский»

ГРАЖДАНСТВО
Долгинова Евгения 
Похожие на домашних

Толстая Наталья 
Дар Круковского

ВОИНСТВО
Храмчихин Александр 
Непотопляемый

МЕЩАНСТВО
Пищикова Евгения 
Очередь

ХУДОЖЕСТВО
Проскурин Олег 
Посмертное братство

Быков Дмитрий 
Могу

ОБРАЗЫ Корпорации
на главную 25 февраля 2009 года

Духовка

То, чему нет имени


Духовка. Художник Юлия Валеева

— Чайку, чайку, — зачирикал Михаил Витальевич, и тут же, чтобы я не успел отмахаться от предложенной чести, бухнул в кружку пакетик с какой-то травой, остро пахнущей подмышками. Потом выкопал из ящика стола баночку с черными комочками на дне, выцепил ложечкой, потом долго стрясал липкое в чашку. От комочка пахнуло пометом. Я испугался, что он добавит еще что-нибудь — толченого колорадского жука или там, ну я не знаю, крапивное семя, — и потянулся за чашкой, куда радушный хозяин как раз нацелился с кипятком. Несколько капель куснули руку, но не так чтоб очень.

— От почек, от печени, от всего, — чирикал Михаил Витальевич, — тибетское мумие, — ко мне снисходительно пододвинули щербатую сахарницу со слежавшимся белым настом на донце, — а все-таки имейте в виду, сахар химический, от него идет отрицательная энергетика...

Я отхлебнул жидкости и решил, что колорадский жук ее бы скрасил.

— Но вообще перед едой лучше помолиться, тогда энергетика меняет знак, — заметил Михаил Витальевич, тряся в свою чашку какие-то вонькие травки. — Я вот всегда про себя читаю «Богородицу», — несколько сконфуженно сказал он тем тоном, каким признаются в небольшом, милом грешке, — или мантру Великого Освобождения Гуань-Инь, — это уже было сказано с законной гордостью: хозяин квартиры в этом месяце снова склонился к буддизму махаяны. — Сразу подъем в чакрах. И руки не так болят.

Руки Михаила Витальевича были страшные — красные, изъязвленные культяпки. Я уже знал, что это не кожное, а нервное, и не передается, но все равно старался не смотреть.

— Миша, потом посуду помой, — каркнула Вероника Михайловна из уборной.

— Лапонька, — жалобно засвистел Михаил Витальевич, — у меня сегодня ручки очень болят, а там порошок едкий, может, мне сегодня не надо? Тарелочка и две чашечки всего-то.

— Я же тебе с утра говорила, у меня очищение! — закаркала Вероника Михайловна, — я сегодня трансформирую энергию! Пускай Тася помоет, — через некоторое время снизошла она до чужой боли.

— Тасечка опять ругаться будет, — тихонько огорчился Михаил Витальевич, — она пошла кассеты продавать, вернется злая... Я ей все говорю — лучше бы ты рисовала, что ли. Картину же всегда продать можно, а до музыки люди еще не доросли духовно.

Тася, дочка, играла на расстроенном фортепьяно «космическую музыку» — естественно, с положительной энергетикой. Музыка записывалась на кассетник и продавалась по знакомым. Иногда вроде бы удавалось что-то продать, в основном за обещания заплатить когда-нибудь потом. Тася не обижалась: она надеялась, что запись дойдет до какого-нибудь обеспеченного кооператора, и он даст ей денег на нормальный инструмент и аппаратуру.

Мне было их жалко. Всех, включая Веронику Михайловну. Но у меня была работа. Мне нужно было заработать на нем небольшую денежку — за этим я, собственно, и пришел.

— Ну ладно, — подчеркнуто деловито сказал Михаил Витальевич, отставляя кружку. — Так вы, значит, книжками интересуетесь?

— Мне говорили, что у вас есть научная библиотека, — перешел я к делу. — И вы ее продаете. Сразу говорю, все не возьму. Если что-то ценное...

— А, ну да, — махнул рукой хозяин квартиры. — Я уж и не помню, что там... Наука... Наука должна людям помогать, а не от Бога их отворачивать.

Я не уловил связи, о чем и сообщил.

— Ну как же, — вздохнул Михаил Витальевич. — Вот видите какие у меня руки? И никакая наука мне их не вылечила. А вот мне дали почитать, — он повел подбородком в сторону какой-то серой от времени ксерокопии. — Это может помочь.

Духовка

Есть явления, которые не имеют общего названия, — ну как-то не сложилось. Иногда, впрочем, название есть, но оно неуважительное. Хотя принимают и его, за неимением лучшего.

То, о чем я собираюсь рассказать, чаще всего называют слегка обидным словом «духовка». Слово идет еще с советских времен — о которых в основном мы и будем вспоминать, да.

Если кратенько, речь идет о людях — точнее, сообществе людей, довольно многочисленном, текучем, имеющем довольно расплывчатые контуры, — интересующихся «чем-то этаким, духовным, неземным, потусторонним». Под «потусторонним» может пониматься очень многое и очень разное — начиная с изучения философских трактатов и магических ритуалов и кончая, скажем, увлечением гомеопатией. Все это как-то легко уживается вместе.

Уживались вместе и люди — это тоже удивительно, какие именно. Тусовочная жизнь вообще-то везде довольно жестко разделена на непересекающиеся круги, а уж советская — тем более. Компания театралов и компания, скажем, альпинистов практически не имела общих точек соприкосновения — именно как компании: даже если какой-нибудь театрал вдруг да увлекался еще и альпинизмом, он рассматривал эти свои увлечения как непересекающиеся. Точно так же околодиссидентская публика, озабоченная слушанием «радиосвободы» и чтением самиздата, мало интересовалась, скажем, живописью — разве что ту живопись давили бульдозером, «и то». И уж тем более исключено было появление в этих кругах, скажем, каких-нибудь спортсменов, именно в своем качестве, а не как людей без бирки. А вот духовка легко и непринужденно объединяла физиков, народных целителей, поклонников восточных единоборств, и, скажем, почитателей Толкиена. Все эти люди могли сидеть на одной кухне и увлеченно что-нибудь обсуждать, причем на одном языке.

И, наконец, жизнеспособность. В отличие от всех советских сообществ, духовка пережила и девяностые, и двухтысячные, и сейчас не перестала существовать, хотя потери, конечно, понесла. Какие именно — скажем позже, а пока констатируем факт: духовка живуча.

Интересно выяснить, почему так. Не будем тогда тянуть Россию за березу — и обратимся к фундаментальным ценностям, на которых духовка выплывает.

Духовность

Слово это сейчас срамное и зашкваренное. Ни один нормальный человек, да и ненормальный тоже, всерьез его произносить не будет — разве что с трибуны, то есть казенно. Но в те времена «духовность» была вполне в ходу и на серьезе.

Тут имела место такая история. При Иосифе Виссарионовиче это слово считалось реакционным и черносотенным. Но с шестидесятых пошла реабилитация, а в семидесятые его перехватила интеллигенция. Которая потребовала себе определенных прав и получила их. В частности, право на клеймение своих врагов.

Право на стигматизацию, наложение клейма — это вообще очень важное право. Набор официально признаваемых клейм и право ими распоряжаться — это сокровище почище золотого запаса. Трудно себе представить, какую власть можно заиметь, располагая запасом из нескольких слов. Но тут нужно, чтобы эти слова были жестко закреплены за тобой, и чтобы только ты имел право их произносить.

В советском обществе самые страшные клейма оставались в распоряжении «партии и правительства» и его рупоров, казенных пропагандистов — начиная с жуткой «антисоветчины» и кончая универсальной «аполитичностью». Публично заклейменный этими словами человек должен был очень, очень долго каяться и оправдываться. Но и у других советских сословий тоже были свои клейма, которыми можно было орудовать. Например, научно-техническая интеллигенция могла оперировать словами, связанными с точным знанием, — начиная от «невежества» и кончая «антинаучностью». Да что там, даже у школьных училок было в ходу знаменитое «непедагогично!» И только интеллигенция как таковая была лишена своего клейма, которым можно было бы метить ее врагов.

Так вот, клеймо нашлось. Это были слова «бездуховность» и «безнравственность».

Вспомните, как это было. Бездуховных людей регулярно клеймила «Литературная газета». Бездуховные, безнравственные люди не читали Толстого и Достоевского, поджигали урны, матерились. Однажды бездуховные съели лебедя — была такая история, об этом писали. Тему подхватывала, скажем, «Комсомольская правда», на полосах которой «бездуховность» понимали как начальную стадию аполитичности: бездуховная молодежь гонялась за «лейблами» и слушала «группы». И так далее: клеймо пользовали постоянно, чернила не успевали сохнуть.

При этом, однако же, противоположность «бездуховности» — то есть «духовно-нравственность» — отнюдь не считалась чем-то безусловно замечательным. Тут, с точки зрения тогдашнего советского мировоззрения, было важно не переборщить. Достоевский, конечно, это духовность, но он противоречивый: у него были, извините, искания, иногда не там, ой не там, он искал. Толстой тоже духовность, но все-таки последние двадцать лет жизни у него были тоже в исканиях, и тоже явно не там. Булгаков, который Михаил, — это духовность, хотя и на грани, а вот Булгаков, который Сергий, — это уже «господин из Парижа», этого нам не надо... Короче говоря, тут были свои тонкости, трудноформулируемые, но ощущавшиеся кожей: вот тут еще полезная духовность, а тут уже вредный «боженька», обскурант и черносотенец. Заглянуть в этакую бездну, конечно, интересно, но опасно: вдруг увлечешься... И, заметим, увлекались. Ощущение собственной духовности и нравственной полноценности — непризнаваемой, тайной, — объединяло и скрепляло интеллигенцию в целом.

Сейчас, конечно, «бездуховностью» можно разве что кошек пугать. Зато «духовность» стала ценностью официальной, что влияет.

Эзотерика

Это не самое удачное слово, к тому же позднее, но опять же — за неимением гербовой пишем на простой. Если коротко, «эзотерика» — это совокупность знаний (можете примыслить кавычки над этим словом, сколь угодно большие), не укладывающихся в современную научную парадигму — насколько она известна широкой публике. Поскольку же она ей известна слабо, то «эзотерическим» — а, соответственно, интригующим — можно объявить почти все, выходящее за пределы школьных учебников.

Если же смотреть практически, то в советские времена «эзотерические знания» состояли из нескольких основных дисциплин.

Во-первых, сюда входила вся нетрадиционная медицина. Именно что вся — начиная от так называемой экстрасенсорики и лечения взглядом и кончая самыми обычным «бабкиными травками». В середку вписывалась йога, уринотерапия, иглоукалывание, лечение кристаллами, диетика и черт знает что еще. Немалое количество людей занимались «народным целительством», с переменным успехом, разумеется, — но вся эта деятельность вызывала самый бурный интерес. Кто не занимался — тот пил талую воду или ел пророщенное зерно. Заметим, что от «волшебных ладоней Джуны» до пророщенной пшенички на подоконнике расстояние было как бы и не столь значительное. Всем было понятно, что это как бы одно и то же — ну, в смысле, относится к одной и той же области. Сюда же, кстати, иногда попадали и практики, абсолютно лишенные даже тени тайны, — как правило, сильно устаревшие. Например, мне показывали трактат о пользе кровопускания — процедуры уж точно не мистической. Но счастливые владельцы трактата доказывали мне, что кровопускание лечит от всех болезней, включая рак крови... Надеюсь, им не пришлось это проверять на себе.

Далее, к эзотерике относилась астрология и всякие гадательные практики, вплоть до самых экзотических. Этим тоже занималось множество людей — опять же с переменным успехом. И тут существовал широчайший выбор: кто-то регулярно покупал академические тома эфемерид с положениями звезд и планет, а кто-то тасовал засаленную колоду. Но у астролога и гадателя по Таро было о чем поговорить, — а собравшейся публике охота была послушать.

Сюда же относилась и «всякая психология», если в ней наличествовал гадательно-классифицирующий момент. Я еще застал, например, зарю «соционики». Сейчас этим увлекаются «в основном девушки», а когда-то множество людей увлеченно типировали друг друга, причем это могло продолжаться годами.

К этому примыкали непрактические, но крайне интересные познания во всякого рода запрещенной и полузапрещенной литературе. В основном это были книжки, изданные на русском, — начиная от дореволюционных брошюр «йога Рамачараки» и кончая Рерихом и Блаватской. В отличие от медицины и гадания, познания в этих областях не имели даже тени практического значения — зато все это было ужасно любопытно с чисто литературной точки зрения. Поболтать о том, кто построил пирамиды и из какой галактики прилетели атланты — на это всегда находились охотники.

Отдельной, но очень важной частью эзотерических знаний была псевдонаука — например, «физика торсионных полей» и прочие такие штуки. Этим увлекались даже самые настоящие физики, что уж говорить о советских инженерах, изнывавших от скуки в своих «кабэ», но при этом считавших себя людьми технически образованными.

Духовка. Художник Юлия Валеева

Практика

Все это хорошо. Но духовка еще и что-то делала. Производила, помимо болтологии, еще и какие-то реальные действия — на физическом, так сказать, уровне.

Во-первых, в этой среде циркулировала литература. Практики размножения и копирования печатных текстов духовка скопировала у диссидентов, с тем немаловажным гандикапом, что за Блаватскую и «йога Рамачараку» сроков все-таки не полагалось, а за Солженицына можно было иной раз и загреметь. А так все то же самое: книжки добывались, ксерились, перепечатывались (иногда и переписывались от руки), наконец, зачитывались вслух. Очень мешало отсутствие какого-нибудь эзотерического радио — типа «Голос Посвященных из Мемфиса». Странно даже, что буржуины не додумались — у такой радиостанции была бы очень немалая и к тому же чрезвычайно благодарная аудитория.

С другой стороны, практиковались такие вещи, как духовный спорт — йога и боевые искусства. Этим занималось множество людей, с разной степенью самоотдачи и разными результатами. Назвать все это полной профанацией было нельзя: какое-то количество советских людей научилось-таки завязываться узлом или разбивать ребром ладони кирпич. В жизни им это помогало мало, зато позволяло гордиться собой.

Существовало даже нечто вроде эзотерического туризма. Немало людей организованно искали НЛО, снежного человека, остатки древних цивилизаций в Сибири или на Урале или, на худой конец, «особые энергетические точки» где-нибудь в Подмосковье. Впоследствии из таких искателей вышло немало «славянских язычников», «толкиенистов», «реконструкторов» и прочих активистов иных кругов и тусовок. Но начинали они, как правило, все-таки в духовке.

Отдельная тема — ритуальные практики. Как ни странно, в советской духовке они были малораспространены. У всякого уважающего себя эзотерика была Блаватская в библиотеке и целебные травы в кухонном ящике — а вот всякие алтари и ритуальные предметы были редкостью. Это все было как-то не принято. Да что там — даже на византийские иконы в красном углу, если их было слишком много и они были развешаны в правильном порядке, смотрели с некоторой опаской.

Тут придется сказать пару слов об отношении духовки к так называемым «официальным религиям». Как правило, участники духовки считали себя людьми религиозными — но до определенного предела. Официальные религии платили им тем же. На тех самых кухнях, где можно было встретить ведьму, каратиста, поклонника Кастанеды, физика-самоучку, эльфа и вообще кого угодно, нельзя было увидеть только одного персонажа — священника. «Попы» в такие сборища не ходили принципиально. Равно как раввины, муллы и прочие служители регулярных, хорошо организованных культов. Более того — если человек из духовки воцерковлялся или обрезался, то, как правило, из тусовки уходил: и потому, что новое духовное начальство запрещало старые контакты, да и по собственному желанию тоже. Была, была какая-то несовместимость между строгостью веры и необязательностью духовки — не изжитая и до сих пор.

Еще одна вещь, трудно совместимая с классической духовкой, — материальный успех. Большая часть людей, тусовавшихся вокруг «духовности, эзотерики и практики» — люди не то чтобы совсем бедные, но неуспешные — точно. Успешные могут предаваться сколь угодно экзотическим духовным изыскам и практиковать самую нетрадиционную религиозность — но никак не в формате духовки.

∗∗∗

— И что же за наука такая? — поинтересовался я и протянул руку к ксерокопии.

Михаил Витальевич поморщился: видимо, книга была ему дорога, а я совершил бестактность. Но я уже ухватил верхние три листа и потянул на себя.

«Гирудотерапия» — прочел я название труда. Потом вспомнил, что так называется лечение пиявками. И внезапно понял, кого же мне так мучительно напоминал Михаил Витальевич.

— Понятно, — сказал я, кладя затертый ксерокс на место, — еще семь миллионов триста тысяч чашек чая с мумие, и золотой ключик у нас в кармане.


Версия для печати

АВТОРЫ
Леонтьев Ярослав
Топоров Адриан
Чарный Семен
Азольский Анатолий
Андреева Анна
Аммосов Юрий
Арпишкин Юрий
Астров Андрей
Бахарева Мария
Бессуднов Алексей
Бойко Андрей
Болмат Сергей
Боссарт Алла
Брисенко Дмитрий
Бутрин Дмитрий
Быков Дмитрий
Веселая Елена
Воденников Дмитрий
Володин Алексей
Волохов Михаил
Газарян Карен
Гамалов Андрей
Галковский Дмитрий
Глущенко Ирина
Говор Елена
Горелов Денис
Громов Андрей
Губин Дмитрий
Гурфинкель Юрий
Данилов Дмитрий
Делягин Михаил
Дмитриев-Арбатский Сергей
Долгинова Евгения
Дорожкин Эдуард
Дудинский Игорь
Еременко Алексей
Жарков Василий
Йозефавичус Геннадий
Ипполитов Аркадий
Кашин Олег
Кабанова Ольга
Кагарлицкий Борис
Кантор Максим
Караулов Игорь
Клименко Евгений
Ковалев Андрей
Корк Бертольд
Красовский Антон
Крижевский Алексей
Кузьминская Анна
Кузьминский Борис
Куприянов Борис
Лазутин Леонид
Левина Анна
Липницкий Александр
Лукьянова Ирина
Мальгин Андрей
Мальцев Игорь
Маслова Лидия
Мелихов Александр
Милов Евгений
Митрофанов Алексей
Михайлова Ольга
Михин Михаил
Можаев Александр
Морозов Александр
Москвина Татьяна
Мухина Антонина
Новикова Мариам
Носов Сергей
Ольшанский Дмитрий
Павлов Валерий
Парамонов Борис
Пахмутова Мария
Пирогов Лев
Пищикова Евгения
Поляков Дмитрий
Порошин Игорь
Покоева Ирина
Прилепин Захар
Проскурин Олег
Прусс Ирина
Пряников Павел
Пыхова Наталья
Русанов Александр
Сапрыкин Юрий
Сараскина Людмила
Семеляк Максим
Смирнов-Греч Глеб
Степанова Мария
Сусленков Виталий
Сырникова Людмила
Толстая Наталья
Толстая Татьяна
Толстой Иван
Тимофеевский Александр
Тыкулов Денис
Фрумкина Ревекка
Харитонов Михаил
Храмчихин Александр
Черноморский Павел
Чеховская Анастасия
Чугунова Елена
Чудакова Мариэтта
Шадронов Вячеслав
Шалимов Александр
Шелин Сергей
Шерга Екатерина
Янышев Санджар

© 2007—2009 «Русская жизнь»

При цитировании гиперссылка на www.rulife.ru обязательна

Расскажи о сайте: