Русская жизнь
Новости издательстваО журналеПодписка на журналГде купить журналАрхив
  
НАСУЩНОЕ
Драмы
Хроники
БЫЛОЕ
«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»
Топоров Адриан 
Зоил сермяжный и посконный

Бахарева Мария 
По Садовому кольцу

ДУМЫ
Кагарлицкий Борис 
Cчет на миллионы

Долгинова Евгения 
Несвятая простота

ОБРАЗЫ
Ипполитов Аркадий 
Ожидатели Августа

Воденников Дмитрий 
О счастье

Харитонов Михаил 
Кассандра

Данилов Дмитрий 
Пузыри бытия

Парамонов Борис 
Шансон рюсс

ЛИЦА
Кашин Олег 
«Настоящий диссидент, только русский»

ГРАЖДАНСТВО
Долгинова Евгения 
Похожие на домашних

Толстая Наталья 
Дар Круковского

ВОИНСТВО
Храмчихин Александр 
Непотопляемый

МЕЩАНСТВО
Пищикова Евгения 
Очередь

ХУДОЖЕСТВО
Проскурин Олег 
Посмертное братство

Быков Дмитрий 
Могу

ХУДОЖЕСТВО Волга
на главную 20 июля 2007 года

Умывальников начальник и мочалок командир

Линч & Кинг. Невермор


С минимальным интервалом в российском ограниченном прокате появилась лента «Внутренняя империя», которая по уму должна бы называться у нас «ВНУТРЕННЕЙ ИМПЕРИЕЙ», со всеми прописными, а на книжных прилавках роман «История Лизи», заглавную героиню которого на самом деле зовут Лиси, через «с», а не «з». Этот дубль-релиз, не вызвавший никакого публичного ажиотажа, хочется сравнить с внезапным визитом Сухомлинского и Макаренко на торжественную линейку по случаю окончания очередного учебного года. Стерильное блекло-лазурное небо, позитивнейшие липы по периметру двора, нарядные школьники, преподаватели и родители, красавец выпускник уже взметнул на загривок очаровательную кроху первоклассницу, внутри репродуктора болбочет Газманов, а в стороночке переминаются с ноги на ногу два полуразложившихся кадавра. Топорно анимированные мощи, реликты допотопной старины.
В эпоху, когда вожди были сенильны, а весенние закаты изумрудны, моя первая жена, студентка отделения славистики, взялась обучать супругу некоего чиновника из посольства США азам болгарского. За баснословные деньги. Чиновника (очевидно, проштрафившегося) вскоре должны были перевести в Софию; перспектива явно не радовала молодую женщину с андрогинным именем Джослин, но она смиренно, по графику, являлась к нам на кухню зубрить «аз съм, ти си, ние сме». Чтобы не навлечь неприятности ни на себя, ни на нас, Джослин добиралась до «Юго-Западной», якобы в гости к легальной подруге, на посольском автомобиле с затемненными окнами, а затем ловила такси или втискивалась в сырой автобус, пропахший фиолетовыми тенями для век. Водитель ждал часа три у трущобной обочины, рельефно напрягая скрипучие англосаксонские желваки.
На предпоследнем занятии Джослин спросила, не может ли она что-нибудь нам презентовать в знак признательности. И я, только что дочитавший в «Иностранной литературе» искромсанную тамошними редакторами «Мертвую зону», обмирая, выдавил: «Стивен Кинг». Два дня спустя на кухонный стол легли оригинальные «Куджо» и «Кристина», «Кладбище домашних животных» и авторская версия книги о ясновидящем Смите. Вынимая их из пакета, гостья скорчила гримаску: это не Апдайк, подобный мусор на новоселье не потащишь, ну а чем в таз, лучше в вас.
Через десять лет практически та же гримаска замелькала на домашних экранах. Выяснилось, что давняя Джослин, будто близнец, похожа на Лару Флинн Бойл, исполнительницу роли Донны в фильме «Твин Пикс». Верней (в порядке возникновения), Лара похожа на Джослин.
Сериал Дэвида Линча в России впервые показывали с ноября 1993-го по середину февраля 1994 года. Зимой. То была зима без сильных морозов, мягкая, грязноватая, подсвеченная нелицензионным неоном. В воздухе ощущался тонизирующий привкус тления, аромат подснежных загородных лугов. Целевая аудитория день-деньской варила капусту или резала хвосты, вечерами покупала в ларьке бутылку «Сиграма» и спешила туда, где удобно предаваться промискуитету. А по четвергам и пятницам перед сном внимательно наблюдала за иррациональным расследованием убийства Лоры Палмер, Донниной лучшей подружки.
Эту группу зрителей не назовешь многочисленной, однако именно от нее, точно виброволны от бурового долота, расходились лейтмотивы времени. Из мириадов открытых форточек, как Земфира в начале 2000-х, пела (или чудилось, что поет) декадансная иволга Джули Круз. Tear, reflection, guilt; кураж, пофигизм, надлом. Отличительным свойством граждан поселка Твин Пикс была индивидуальная текучесть, неравенство самим себе. Кто вчера предавал, сегодня вдруг защитит, а завтра утратит всякое человеческое содержимое. Судьба сюжета решалась не на улицах и в частных жилищах, не на лесопилке Джози Пэкард и в гостинице «Грейт нозерн», не в офисе шерифа и даже не в совином лесу, но в Черном Вигваме: пространстве зыбучих грез и архетипических оппозиций, расположенном не вверху, внизу или сбоку, а как-то сикось-накось по отношению к реальности. Черный Вигвам производил эффект, аналогичный последствиям взрыва нейтронной бомбы: антуражу хоть бы хны (салфетки не помяты, на серванте ни царапинки), а вот люди... Люди становятся тростниками с полой сердцевиной, тоннелями, по которым из мира в мир беспрепятственно курсируют странные сущности: бледная кобыла, велеречивый лилипут, лысый мосластый великан, брутальный нечесаный оборотень. Не сущности даже, а модули навязчивых психических состояний, настроений-поветрий. Порою кочевое настроение приспосабливает то или иное тело-тоннель себе под постоянную норку, и тут уж юриспруденция, по идее, обязана сознаться в бессилии: кого судить, сосуд или огонь? Сосуд неповинен, огонь неуловим.
Тогда же, в первый президентский срок Ельцина, на книжных лотках воцарились романы Кинга, и те, что подарила нам с Леной Джослин, и другие, позднейшие. В контрафактных изданиях львовской конторы «Хронос», в изложениях косноязычных толмачей, с недоброкачественными репродукциями Дали, уродовавшими угольный переплет. Под большинством переплетов влачил свое провинциальное существование город Касл-Рок. Там действовали законы, обратные твинпиксским: медиумами потусторонности являлись не люди, а предметы или твари, функционально приравненные к предметам (собаки, кошки, птицы, вчерашние покойники). В детстве у меня был знакомый, который боялся мочалки, не какой-то конкретной, а всякой, и потому никогда не мылся как следует, только ополаскивался. Каслрокцы бы провозгласили его шаманом, мудрейшим из мудрых, и ежедекадно бегали советоваться. Ведь внезапные несчастья поджидали их именно в регистре мочалки, в санузлах, под кроватями, за калорифером, на самых фамильярных участках повседневного. Насиженных, налюбленных: «Вдруг из маминой из спальни...» Чуть персонаж привязывался к чему-либо крепче, чем требовала автоматическая прагматика, как это что-либо, нащупав в нем слабину, стервенело, перерождалось изнутри, впадало в нечестивый амок. Миляга сенбернар в клочья рвал сонную артерию хозяина, души не чающего в лохматом питомце. Коллекционный «плимут» всеми жиклерами и трансмиссиями внедрялся в капилляры и мозг двуногого повелителя, превращая его, манипулятора, в марионетку. Из чудодейственного целебного кулона вылуплялся ядовитый арахнид, из шкафа в детской ночами подмигивал бугимен. Баночное пиво пользовало плоть папаши-бухарика в качестве питательной среды. Рукописи, рождавшиеся в эйфории вдохновения и обещавшие стать шедеврами, с бухты-барахты генерировали вкрадчиво угрюмых незнакомцев, что потрескивающей поступью всходили на веранду автора и ввергали его в ад наяву. «Обладать» и «принадлежать» перебрасывались масками, точно бесноватые жонглеры-эксцентрики. Вопреки Иоанну Б., ты пребывал в неуязвимости лишь до тех пор, пока был тепл. Безразличен, обтекаем.
А едва становился горяч, всевышний продюсер изблевывал тебя из уст своих в апокалипсис, словно полупереваренную хотдожину в унитаз.
Таким образом, урок Кинга заключался в том, чтобы не прикипать к вещам, они непременно укусят. Урок Линча сводился к тому, чтобы не принимать всерьез людей, они сами себе не сторожа. И, при всей разности манер подачи материала, тогда это был один и тот же урок, педагогическая поэма снисходительной клеклой зимы, которую легче легкого было спутать с весной или осенью, в объятьях которой было проще простого трепетать и переливаться, ускользать и поскальзываться, изменять и меняться, не думая о завтра, ничего не загадывая наперед. Досуха высасывать миг за мигом. Вплотную к зрачкам разверзлась бездна тотальной нестабильности, паутина химерических тоннелей, где всяк подверженный постоянству обречен, и ничтожен всяк, кто не одержим. Щекочущая, аппетитная бездна. После того как в финальной серии агент Купер поднял лицо от раковины и увидел в зеркале над умывальником глумливую ряшку Оборотня Боба, американские телезрители организовали манифестации под угрожающими лозунгами, почти не в шутку суля замочить режиссера. Здешние не возмутились нисколечко; наоборот, мечтательно зарумянились. Протагонист довыпендривался до антагониста, главный сыщик до главного преступника, сейчас метнется и загрызет собственную дролечку Одри, с коей прежде пылинки сдувал, нормальный ход, красота.
Неудивительно, что российская популярность киношника и прозаика, скрупулезно исследовавших и тем вроде бы оправдывавших механизмы этой красоты, мало-помалу обрела приметы культовости. Кинга на легальных началах заграбастало весьма меркантильное издательство «АСТ», театральный прокат «Шоссе в никуда» и «Малхолланд-драйв» сопровождался оживленными дебатами в прессе. Велись упорные разговоры о необходимости отечественных аналогов, но попытки их синтезировать заканчивались пшиком. Неудачники потом утверждали, что сама местная действительность, однородно чрезвычайная сверху донизу, отторгает мистический триллер как жанр: в ней нельзя найти благополучный островок, на чьем фоне всякие супернатуральные гадости смотрелись бы контрастно и выигрышно. Неправда; в каком-то потаенно субъективном смысле вокруг пенилось сплошное благополучие, пусть и нервическое, дерганое. Однако домодельный Вальсингам нам тут был ни к чему, он не вынес бы конкуренции. Стив и Дейв спешили на помощь и в 1998-м, и в 2000-м, и в 2002-м. И сообща неплохо справлялись, упаковывая все-все ужасное, непостижимое, психоделическое в первосортную художественную тару. С англоязычным акцентом в именах и топонимах, но это мелочи.
Ну-с, похоже, упаковали-таки, целиком, без изъятья? Подпилили осиновый сук, на котором сидели?
INLAND EMPIRE: провальная картина. Внимательно отследить абсолютно не интеллигибельные блуждания далеко не смазливой героини в трех, а то и четырех ипостасях, ни одна из которых не является стартовой, по трем, а то и четырем вселенным, ни одна из которых не является базовой, сумеет далеко не каждый. Вдобавок фильм лишен линчевской фирменной элегантности, снят ручной камерой, с помарками, безбожно затянут. (Актриса Лора Дерн периодически бредет, бредет, бредет по мрачному коридору, как Янковский со свечкой через бассейн.) Вдобавок там нет музыки Бадаламенти, а сексапильная Наоми Уоттс из «Малхолланд-драйв» присутствует, но ее прелесть скрыта под кроличьей мордой из папье-маше.
Lisey’s Story: неудачная книга. Перемогать ее, если ты не клинический фанат автора, невыносимо. Одна блогерша (как раз клиническая фанатка, наверное) по итогам ознакомления с романом назвала Кинга Фолкнером сегодня. Что ж, перед нами Фолкнер at his worst, не опохмелившийся и отвратительно переведенный. Конструкция, изобилующая флешбэками и вставными новеллами, столь же претенциозна, сколь и беспомощна. Первые страниц тридцать смутно понимаешь, какого дьявола вообще происходит. Затем вырисовывается сюжет о бездетной супружеской паре, муж выдающийся прозаик, лауреат Пулицеровской премии, жена невежественная клуша из кондовой провинциальной семьи, но с чувствительной душой и тягой к самосовершенствованию. Оба на редкость несимпатичны, и Кинг пальцем о палец не ударяет, чтобы сгладить это ощущение. Скотт Лэндон человек закомплексованный, извилистый, жеманный, склонный к моральному и телесному садомазохизму по причине кошмарного детства. Кстати, он умер до начала описываемых в романе событий, но читателю от данного факта ни жарко ни холодно: миссис Лэндон гальванизирует память о муже всеми доступными ей способами, в частности проникая в Мальчишечью Луну, параллельную реальность, куда Скотт время от времени удалялся при жизни. Там, конечно, обитают несколько видов чудовищ, но в целом Луна пастораль: аляповато живописный лес и пруд, на берегу которого некие вряд ли живые силуэты меланхолически впериваются в водную гладь. Добравшихся до заключительных глав ждет разочарование из породы контрольных выстрелов. Оказывается, лес и пруд не полноценная иная реальность, а фигура речи, метафора подсознания и творческих потенций. Стационарной лазейки оттуда сюда больше нет и быть не может, миссис Лэндон ее наглухо зацементировала. «Она могла вернуться в Мальчишечью Луну, если бы захотела... она могла бы отправиться и дальше, в другие миры, расположенные за Мальчишечьей Луной... Она могла бы даже летать, как летала во снах. Но делать этого она не собиралась. Скотт грезил наяву, иногда потрясающе... но это были его талант и его работа... Да ладно, какого хрена. У нее был дом, где она могла повесить свою шляпу, и хороший автомобиль, чтобы ездить. У нее были шмотки для тела и обувка для ног».
Шмотки, обувка... Мыло душистое, и полотенце пушистое, и зубной порошок, и густой гребешок. Как же мы не слышали этих нот раньше. Да мы и сейчас их толком не слышим. Мы заблуждались тогда и слепы теперь. Линч ни капли не имморалист, а архаичный романтик старонемецкого толка. Секрет его мастерства незамысловато бинарен. В «Империи» Голливуд и вальяжные особняки, пожалуй, все-таки откровенный фантазм. Зато Лос-Анджелес, где обитает помятая, деклассированная героиня Лоры Дерн, и Лодзь, где сидит перед телевизором ее томно всхлипывающая композиционная визави, абсолютно равноправны, ни тот, ни та не первичны и не вторичны, и оттого линейная расшифровка фабулы, скорей всего, сизифов труд. Польша есть альтернативный психоанклав Америки, Америка находится внутри Польши, грязь и серебро, они с одинаковой силой тоскуют друг по другу и друг друга страшатся. В финале им милосердно (малодушно) позволено обняться, слиться воедино, но лишь на пару секунд: зацементирована и эта лазейка. Ну а Кинг и подавно ретроград, защитник протестантских устоев. Попирая до блеска начищенными штиблетами асфальт школьного двора, дядюшка Стивен и дядюшка Дэвид с дрожью озирают толпу топорно анимированных трупов, сгрудившихся перед эбеновым истуканом Мойдодыра. Скульптор придал водогрейной колонке демонически благородные черты. Дядюшки сокрушенно покачивают сединами, поняв, что их эпоха в этой стране не то чтоб даже минула, а и не наступала по-настоящему.
Между тем меня томит грустное предчувствие. Возможно, не пройдет и полгода, как у метро «Щелковская» (я давным-давно живу не в Коньково,
а в Гольяново) притормозит посольский автомобиль, оттуда выпорхнет девушка по имени Джослин, дождется раскаленного автобуса, пропахшего паленой «Шанелью» и автовокзальным потом, проедет две остановки, поднимется на двенадцатый этаж и шмякнет на кухонный стол стопку книг. Только грядущая Джослин будет похожа не на изысканную Лару Флинн Бойл, а на хабалку Скарлетт Йоханссон с ее пластмассовыми глазами-пуговицами.
В этот самый момент передо мной распахнется незнакомый тоннель.


Версия для печати

АВТОРЫ
Леонтьев Ярослав
Топоров Адриан
Чарный Семен
Азольский Анатолий
Андреева Анна
Аммосов Юрий
Арпишкин Юрий
Астров Андрей
Бахарева Мария
Бессуднов Алексей
Бойко Андрей
Болмат Сергей
Боссарт Алла
Брисенко Дмитрий
Бутрин Дмитрий
Быков Дмитрий
Веселая Елена
Воденников Дмитрий
Володин Алексей
Волохов Михаил
Газарян Карен
Гамалов Андрей
Галковский Дмитрий
Глущенко Ирина
Говор Елена
Горелов Денис
Громов Андрей
Губин Дмитрий
Гурфинкель Юрий
Данилов Дмитрий
Делягин Михаил
Дмитриев-Арбатский Сергей
Долгинова Евгения
Дорожкин Эдуард
Дудинский Игорь
Еременко Алексей
Жарков Василий
Йозефавичус Геннадий
Ипполитов Аркадий
Кашин Олег
Кабанова Ольга
Кагарлицкий Борис
Кантор Максим
Караулов Игорь
Клименко Евгений
Ковалев Андрей
Корк Бертольд
Красовский Антон
Крижевский Алексей
Кузьминская Анна
Кузьминский Борис
Куприянов Борис
Лазутин Леонид
Левина Анна
Липницкий Александр
Лукьянова Ирина
Мальгин Андрей
Мальцев Игорь
Маслова Лидия
Мелихов Александр
Милов Евгений
Митрофанов Алексей
Михайлова Ольга
Михин Михаил
Можаев Александр
Морозов Александр
Москвина Татьяна
Мухина Антонина
Новикова Мариам
Носов Сергей
Ольшанский Дмитрий
Павлов Валерий
Парамонов Борис
Пахмутова Мария
Пирогов Лев
Пищикова Евгения
Поляков Дмитрий
Порошин Игорь
Покоева Ирина
Прилепин Захар
Проскурин Олег
Прусс Ирина
Пряников Павел
Пыхова Наталья
Русанов Александр
Сапрыкин Юрий
Сараскина Людмила
Семеляк Максим
Смирнов-Греч Глеб
Степанова Мария
Сусленков Виталий
Сырникова Людмила
Толстая Наталья
Толстая Татьяна
Толстой Иван
Тимофеевский Александр
Тыкулов Денис
Фрумкина Ревекка
Харитонов Михаил
Храмчихин Александр
Черноморский Павел
Чеховская Анастасия
Чугунова Елена
Чудакова Мариэтта
Шадронов Вячеслав
Шалимов Александр
Шелин Сергей
Шерга Екатерина
Янышев Санджар

© 2007—2009 «Русская жизнь»

При цитировании гиперссылка на www.rulife.ru обязательна

Расскажи о сайте: