Русская жизнь
Новости издательстваО журналеПодписка на журналГде купить журналАрхив
  
НАСУЩНОЕ
Драмы
Хроники
БЫЛОЕ
«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»
Топоров Адриан 
Зоил сермяжный и посконный

Бахарева Мария 
По Садовому кольцу

ДУМЫ
Кагарлицкий Борис 
Cчет на миллионы

Долгинова Евгения 
Несвятая простота

ОБРАЗЫ
Ипполитов Аркадий 
Ожидатели Августа

Воденников Дмитрий 
О счастье

Харитонов Михаил 
Кассандра

Данилов Дмитрий 
Пузыри бытия

Парамонов Борис 
Шансон рюсс

ЛИЦА
Кашин Олег 
«Настоящий диссидент, только русский»

ГРАЖДАНСТВО
Долгинова Евгения 
Похожие на домашних

Толстая Наталья 
Дар Круковского

ВОИНСТВО
Храмчихин Александр 
Непотопляемый

МЕЩАНСТВО
Пищикова Евгения 
Очередь

ХУДОЖЕСТВО
Проскурин Олег 
Посмертное братство

Быков Дмитрий 
Могу

ГРАЖДАНСТВО Первая мировая война
на главную 3 августа 2007 года

В чистом виде

Белорусские подвижники восстанавливают Первую мировую


Я не знаю, какая сила в мире могла нас спасти! Свыше сорока минут восьмидюймовая батарея противника на совершенно точном прицеле буквально уничтожала нас с методичностью сверхчеловеческой, зверской. Несколько сот десятипудовых снарядов превратили нашу батарею, наш прелестный уголок с шашечными столиками, скамеечками, клумбами и дорожками, в совершенно черное, волнистое, вспаханное поле.
Валентин Катаев.
«Под Сморгонью»

Сотрудница краеведческого музея рассказывает про Радзивиллов, владельцев здешних просторов, и Медвежью академию. Иностранные визитеры очень огорчаются, когда слышат, как воспитывали ярмарочных медвежат: ставили в яму на решетку, снизу поджигали, получались танцы-шманцы, - неслыханная, говорят, жестокость! На музейном потолке цветут невероятные торты - фарфор-фаянс, розовое на золотом, наследство ранее обитавшего здесь магазина. Под этими клумбами, рядом с пацифистскими коллажами местных народных художников совсем нездешними выглядят мотки колючей проволоки - русской и немецкой, почти не проржавевшей за девяносто с лишним лет. У нас двугранная проволока, у немцев же четырехгранная, вдвое толще, - и непонятно на первый взгляд, какие плоскогубцы ее возьмут, здесь, кажется, нужна пила-болгарка. (Потом я прочитаю письмо немецкого офицера с Западного фронта: «Солдаты противника падали буквально сотнями, но продолжали идти стройным порядком и без перерыва вплоть до проволоки второй линии германских позиций. Лишь достигнув этого непреодолимого препятствия, выжившие поворачивали вспять и начинали отступать».) Немецкая вещность - традиционно прочная, долгоживущая: где у нас было дерево - у них бетон и камень, и до сих пор стоят «быки» - бетонные опоры мостов, возведенных для переправ, и сохранились укрепления, и находятся снаряды; все живо, все цело. Вообще, как говорил полковник Лигута, «если сильно захотеть, можно всю Белоруссию пройти по окопам - либо немецким, либо русским, - не выходя из них, только перепрыгивая через дороги». Эта земля, которая последовательно: Российская империя, потом Польша, с 39-го года Советская Белоруссия, а ныне Республика Беларусь, переполнена материальными свидетельствами Первой мировой - самой неотрефлексированной войны XX столетия.

Имена Сморгони: штабс-капитан Зощенко, отравленный газами. Вольноопределяющийся Валентин Катаев. Будущий маршал Малиновский. Будущий маршал Тимошенко. Будущий маршал Шапошников. Графиня Татьяна Львовна Толстая - уполномоченная Земского союза, распорядительница лазарета, ассистировала при бесчисленных ампутациях. Деникин, Кутепов, Дроздовский. Полки Бобруйский, Новгород-Северский, Усть-Двинский, Виндавский, Венденский, Изборский и множество иных, 4-й Сибирский корпус, Кавказский гренадерский полк, конный корпус Орановского, для некоторой пикантности - вполне бесполезный женский батальон смерти Марии Бочкаревой. Местный хранитель военной памяти - полковник Лигута. «Увидите такого породистого полковника...» - пообещал нам художник Цитович, к которому мы заехали до Сморгони. И породистый, в джинсах, вышел к нам, оторвавшись от ремонта в квартире, достал бумаги и карты и, показывая на высокий, зелено-золотой, с идиллическими березками, берег реки Вилия, деловито сказал: «Значит, так. Объясняю. Здесь, где мы с вами в данный момент стоим, девяносто лет назад решалась судьба России».

Дорога жизни
Свентянский прорыв немцев, август 1915 года. Фабула в изложении генерала от инфантерии Дмитрия Васильевича Баланина («Военный журнал», 1916): «Смелым и широко задуманным Свентянским прорывом немцы мечтали достигнуть решительной цели. Они хотели окружить русские армии, припереть их к бездорожной лесисто-болотистой полосе между линией Лида-Молодечно и р. Неманом, прервать железнодорожные артерии на Полоцк и Минск, и, поставив наши армии в критическое положение, нанести им громовой удар. При выполнении этого грандиозного плана особое значение для немцев имел Молодеченский железнодорожный узел, с занятием которого уже достигался громадный успех. Упорными боями на фронте Вильна-Сморгонь наступление противника сдерживалось, а удачной обороной важного для всего фронта армии узла ст. Молодечно мы успели отбить опаснейший удар и по­ложить начало к парированию всего германского вторжения. Теперь оставалось выбить клин, загнанный противником в живое тело России».
Клин выбивали долго. Но и дальше не разрешили пройти. Линия Нарочь-Вилейка-Сморгонь-Барановичи стояла насмерть. Сморгонь была захвачена немцами в 1915 году буквально на несколько дней, потом выбили («Штыковым ударом взята Сморгонь», - сообщал журнал «Нива»), но уже был отпечатан в Дрездене и завезен в войска тираж открыток с фотографиями элегантного вокзала, и солдаты писали на них свои приветы, милая Гретхен, одержим победу - к тебе я приеду. Не одержали, хоть и стерли город с лица земли, оставив единственную вертикаль - костел и единственную ровную горизонталь - булыжную мостовую. Почти все 16-тысячное население было эвакуировано. Российские дети в лучшем случае краем уха слышали, что Сморгонь - место, где впервые было остановлено немецкое наступление на территории России и 810 дней сдерживалось, как писали в газетах, «отчаянным напряжением всех сил». 810 дней великой обороны закончились примеркой Брестского мира - подписанием перемирия в деревне Солы 5 декабря 1917 года и братанием в окопах под руководством солдата-большевика Щукина.
- До Минска - сто двадцать километров. Перерезать дорогу - и все, конец войны, - объясняет Лигута.
Владимир Николаевич здесь родился и жил, здесь и служил. Сначала в ракетных войсках, потом в учебном пограничном отряде на границе с Литвой. Много ходил по лесам и видел все это - доты, воронки, черепа - в самом неприбранном виде. И, выйдя в запас и став учителем в школе-интернате, Лигута наконец-то занялся тем, о чем давно мечтал, - изысканиями и разысканиями. Бесконечные солдатские захоронения - чуть заметные холмики: что с ними делать, как это - не обращать внимания? А вещественные доказательства, хрустящие под ногами, - отбрасывать, что ли?
«Першая сусветная вайна» в Западной Белоруссии - не предание, не национальный миф, а недавнее, почти вчерашнее переживание.
- Интересная вещь выясняется: эта война в памяти очень крепко держится. Поедем в деревню - вам и сейчас расскажут: да, все слышали, как в Сморгони кричали «ура», вон там рвались снаряды, сюда привозили солдат русских, исколотых штыками. Или вот - до сих пор не любят казаков. Почему? К девкам приставали - ну ладно, а то ведь нагайками гнали на станцию. Хотя как не погнать, в ту войну отселяли людей из зоны боевых действий, и все сто двадцать километров до Минска - сплошь прифронтовая зона, обозы, тыловые части, склады, аэродромы. А что такое белорусскому крестьянину все бросить, три часа на сборы? Оставляли только немногих женщин - стирать белье, подавать...
Мотивация Лигуты - прежде всего мотивация военного.
- Это была война в чистом виде, без примесей. Без партизанщины, без предательств. Без оставленного войсками населения. В сорок первом по-иному было. Вот знаете, к примеру, почему разрушены воинские кладбища, кресты деревянные - они же не просто сгнили? В сорок первом, когда случилось безвластие, Красная Армия отступала, а немцы еще не пришли, - люди стали запасаться лесом, при властях ведь дерево не возьми. Лучший лес был, конечно, вокруг кладбищ, и тащили его волоком - все посшибали, нет крестов. А после Первой мировой, когда беженцы сюда вернулись, разбирали на жилье русские блиндажи. Великолепный лес - и бревна в восемь накатов! Один старик мне говорил - видел шестнадцать накатов даже! Вот одна землянка штаба - разобрали, хватило на дом и сарай.
Лигота обнаружил: архивы Первой мировой войны находятся в идеальном состоянии, бумагам Великой Отечественной такое и не снилось. Подробнейшие, тщательнейшие, точные. Казалось бы, в доиндустриальной-то стране, где телефон, телеграф и автомобильное шоссе проходили по разряду суперпрогресса, какая сохранность документации? Но бюрократическое дело было на высоте, которая мало доступна нашим «высоким технологиям». Каждое кладбище у лесного лазарета сфотографировано с самолета, каждое захоронение подписано и переписано, каждый солдат поименно внесен. Почти любая находка может быть идентифицирована. К примеру, недавно специальный поисковый батальон Министерства обороны Белоруси (добровольческие поисковые отряды в Белоруси не имеют права заниматься раскопками) нашел 500 костей и единственный Георгиевский крест; послали в московский архив запрос по номеру креста - если определят, можно смотреть списки всех похороненных. Так, например, была найдена могила экипажа единственного разбившегося «Ильи Муромца». Лигута, списавшись с посольством, узнал, что командир Гаибов - национальный герой Азербайджана, ему еще при советской власти собирались ставить памятник как первому авиатору. «А он - у нас лежит!» Это гордое, азартно-мальчишеское «у нас!» многое объясняет.

Трепетное волнение
охватило подпоручика

- Первая газовая атака русских тоже была здесь - вон там, видите, в пятистах метрах от нас. До этого, в 1915-м, совсем плохо было. Есть письмо шестидесятых годов от очевидца, пишет: немецкий газ пошел, а противогазов нет. И наши не бегут, они идут в полный рост и умирают. Ветер был в сторону, немного повезло - в общем, отбились кое-как, масса погибших. Через десять дней только привезли маски, марлевые повязки - противогазов не было еще. В апреле шестнадцатого - сплошные газовые атаки. Вот Зощенко в такой пострадал. Три тысячи трупов за ночь, полторы, меньше не было. Перед тем как наш газ пустить, Николаю, главнокомандующему, демонстрировали: в вагон приносили кошек, собачек разных, и он лично надевал противогаз - и одобрил. Долго ждали правильного ветра, отслеживали каждый день, потом каждый час, потом открыли полторы тысячи баллонов. Ходы, по которым их заносили, тоже еще остались.
Лигута пишет историко-патриотические очерки. «Трепетное волнение охватило подпоручика, и он задумался о том, что ему вручена судьба всех этих людей. Кто они, эти люди всевозможных профессий и всех слоев общества? Что заставило их оставить жен, детей, родителей и прийти сюда жертвовать собой? Священный долг перед нашей общей Матерью-Родиной». Это про Николая Первышина, отличившегося при освобождении Сморгони, пехотный Новоржевский полк. Или про газовую атаку: «В 84-й артбригаде дежурный офицер поручик Кованько и артиллерийская прислуга на батарее, для того чтобы лучше стрелять, сняли противогазы. Отбив атаку, они погибли. Геройский подвиг совершил телефонист Райк, снявший противогаз, чтобы лучше передавать приказания. Он был отравлен, эвакуирован, но снова вернулся в строй и был награжден Георгиевским крестом 4-й степени».
Проблема вот какая: русские захоронения здесь, а русские архивы в Москве. Историки-консультанты тоже в Москве. В Белоруссии - абсолютный культ Великой Отечественной, Первая мировая - на периферии сознания, и профессионально ей занимаются очень мало (в России же напротив: интерес к WW1 очевиден, но в значительной мере умозрителен: «данные нам в осязании» свидетельства находятся не у нас). Легко преодолимый информационный барьер, но чтобы свести материальное с документальным, нет ресурсов; все низкие ткани, безденежье - проклятие подвижников. В 2003 году Лигута набрал денег и ездил в Москву, две недели работал, накопал потрясающий материал, купил даже у антиквара раритет - немецкую карту района. А дальше - снова ждать, когда случай выпадет. Близок локоть... Заказывать что-то через архивы - тоже деньги, лично ехать - в архив бесплатно пустят, но вот житейский фактор - поезд, да ночлег, да пропитание. Белорусскому учителю месяц в Москве прожить - все равно что в Париже, нет особой разницы. Возможно, Лигута, как и многие энтузиасты-краеведы, где-то и в чем-то изобретает велосипед - при вынужденной разорванности материального факта и его имени это почти неизбежно; какие-то его открытия с лету прокомментирует профессиональный историк («Да не мучайтесь, - сказал ему московский спец, - в женском батальоне Бочкаревой было всего двое погибших»), но изыскания Лигуты - прежде всего освоение и упорядочение ближайшего исторического пространства, конвертация обыденной памяти в мемориальное сознание.
Впрочем, в Москве он был еще раз, тоже за свой счет. Три года назад услышал: в Российской академии наук намечается конференция, посвященная 90-летию Первой мировой. Лигута прозвонил историков из Белорусской академии наук: едете? Ученые отозвались без энтузиазма: там из бесплатного только обед... Лигута подумал, нашел контактную информацию, послал в РАН тезисы. И получил приглашение. По его словам, на конференции был единственным «недоктором наук»: в зале были сплошь профессура, генералы, «сидят с вот такими звездами», ученые из Европы - и он, школа-интернат из тридцатитысячной Сморгони. Выслушали, впрочем, с интересом, доброжелательно. А совсем недавно, в мае, райцентр Сморгонь принимал международную конференцию - собирались историки из России, Украины, России, Голландии и Германии, обсуждали перспективы сотрудничества. Тут уже, конечно, поучаствовали и местные власти - как съязвил один из коллег Лигуты, скоро появится наука сморгоневедение.
А дальше? Ну, может быть, и дальше повезет. Может быть, союзное государство России и Беларуси (есть такое политическое образование под управлением Павла Бородина) и в самом деле заложит в бюджет 2009 года строительство мемориала под Сморгонью. В Москве ответственные люди сказали Лиготе: «Отчего ж не дать, это не фестиваль «Славянский базар», там пропили-прогуляли и ничего нету - здесь хоть памятник будет». Но в России долго запрягают: начинаются разные бюрократические штуки, бумаги, согласования.
- Прибывают к нам из России политики, известные лица. Возлагают цветы. Хатынь, места боев Великой Отечественной - понятно. По местам 1812 года - понятно. Куда только не едут. А Первая мировая - тишина полная. Ну почему?! Это ж судьба войны, судьба России. Сотни тысяч погибших русских! У нас вот сейчас пятьдесят захоронений в округе, неужели они не заслуживают?
Постучав по дереву: здесь будет комплекс заложен - на линии обороны, недалеко от русских траншей на берегу Вилии, в недостроенном парке Победы. Мемориал «Солдатская слава» - памятник и девять постаментов в форме Георгиевских крестов по обочинам с именами всех воинских частей. Автор проекта - ближайший соратник Лигуты художник Борис Цитович. У него, впрочем, своя история.

У Бориса и Глеба
- Наконец-то, - сказала нам Валентина Петровна Цитович, - к нам приехали из России!
Так сложилось, что на территории СНГ нет ни одного музея Первой мировой войны. Есть залы в исторических музеях, есть замечательные экспозиции, но специализированного музея нет, и Борис Цитович тоже не спешит называть музеем свое детище - самодельный мемориал в деревне Забродье, а называет «временной экспозицией». Деревянная часовня на берегу реки Наровчанки, да аллея, высаженная почетными гостями (так называемый палисад), да восстановленное в лесу кладбище лазарета 29-й пехотной дивизии. Тем не менее автобусы со всех семинаров ветеринаров и лесников чуть ли не ежедневно заруливают в Забродье, часто и без предупреждения, и Валентина Петровна Цитович, оторвавшись от дел, проводит экскурсии. Вчера было триста человек, позавчера двести. Денег не берет, хотите помочь - вот ящик для пожертвований. У нее усталый вид, бодрый голос и хорошая, четко простроенная речь.
Цитовичи - из минской художественной интеллигенции. Борис Борисович закончил театрально-художественный институт, был успешным книжным графиком, хорошо зарабатывал, Валентина Петровна работала редактором на телевидении, «впереди их ждала только радость» - и тридцать три года назад, на какой-то волне, они купили УАЗ и полуразвалившийся дом в деревне Забродье Вилейского района, более чем за сто километров от Минска, четырнадцать дворов. Уехали жить. Естественные версии побега из неволи душных городов - эскапизм? «внутренняя эмиграция»? «экологическая эмиграция»? «почвенничество»? - отметаются сразу: «Не бегство!» Уехали, что называется, по любви. Борис иллюстрировал советского белорусского классика Ивана Мележа («Люди на болоте»), часто бывал на его родине в Припяти, ныне мертвой, - и в процессе пришел к твердому убеждению, что художнику свойственно жить в природе, в пейзаже, связи с городом не разрывая. Чтобы получить разрешение на покупку дома, столичная дама Валентина Петровна пошла работать худруком в дом культуры на 75 рублей. Потом родился Данила. Он учился в школе искусств в Бремене и недавно вернулся в Забродье вместе с женой, тоже художницей, немкой. Он, кажется, человек своего времени, во дворе его дома - легкая авангардистская инсталляция, которая, наверное, могла бы заинтересовать и куратора всех современных искусств Марата Гельмана. «А почему вернулся?» - «Хочет жить на родине», - отвечает Валентина Петровна без малейшего пафоса.
По каким-то интонациям можно догадаться, что их жизнь была не самой праздничной, - Цитовичи вовсе не изображают буколическую легкость бытия. Довольно суровый быт, сельские дороги, народный театр в доме культуры, всевозможные подработки, глухие деревенские зимы. Жалобы от них, впрочем, тоже не дождешься. Почти 60-летний Борис Борисович, недавно перенесший глазную операцию, поднимается на леса в Свято-Тихоновской церкви, что на окраине Вилейки, делает роспись. Яркие акриловые краски. Подняться - спуститься, по многу раз в день. Трудно. Церковь очень в контексте того дела, которому служит Цитович: Тихон, последний патриарх, в 1917 году благословил поставить памятник Николаю-чудотворцу на могиле павшим за освобождение Вилейки.
- У нас сохранились солдатские переводы на памятник, по рублю, по два, целая пачка переводов прямо из окопов, из действующей армии. Момент личной жертвенности - он существовал всегда, особенно в армии. Поэтому главная задача сейчас - возвращение традиции поминовения воинов. Под полем, под зерновыми - лежат солдатики, и всё, куда это годится.
Кладбище лазарета 29-й пехотной дивизии, восстановленное Цитовичами, - не на холме и не на равнине, но, как положено, в тихом хвойном лесу, у проселочной дороги на Забродье. Шестьдесят ухоженных могил, на каждой свеча в красном стекле. Цветы. Капличка (от польского «капелла» - обелиск, сложенный из камней) с крестом. Высокая стела из черного дерева с колоколом, сделанным из солдатского котелка. За красивой оградой прямоугольные ямы-блиндажи. А были - полустертые, еле видные могилы, в конце 80-х провели торжественное перезахоронение и отпевание в церкви, участвовали военные и местная власть. Фотографии с многих мероприятий можно увидеть в часовне Бориса и Глеба рядом с домом Цитовичей. Этот храм, маленький, сплошь деревянный, из нешлифованных бревен, с ненавязчивым архитектурным изыском, без которого не может обойтись художник, и есть «музей»: в сенях его - небогатая фотоэкспозиция, раритетные и репортажные снимки, во второй комнате - собственно церковь, алтарь, иконы на свежайших белорусских рушниках. Все совмещается - и никаких противоречий, и что может быть логичнее перехода от рассказа о Наровчанской операции (красная земля, «семь-восемь тысяч погибших на каждую версту») к иконе покровителей русского воинства?

Физика памяти
Забавная инверсия: полковник Лигута - «теоретик», а книжный иллюстратор Цитович - практик. Первый ищет, расспрашивает и пишет, второй рисует, планирует, устанавливает кресты, договаривается с властями, выносит мусор.
- Я занимаюсь «физикой», - говорит он.- Вот сейчас надо двадцать крестов устанавливать, три камня поставить...
Тонкий, красивый человек, между прочим, подчеркнуто городского облика. С богемной такой шейной косынкой. Валентина Петровна тоже красивая, тоже светловолосая; они как-то замечательно похожи друг на друга - и правильными чертами лица, и доброжелательностью, и спокойной, ровной уверенностью в своем деле, и общим налетом усталости.
У мемориала в Забродье нет никакого статуса - вообще. Нет даже номера счета. Спросила у Валентины Петровны, куда можно прислать пожертвования, говорит: пишите на сельсовет. Помогают ли власти? Ну, как могут, так и помогают. Например, в конце года дали что-то вроде гранта, который нужно было за две недели израсходовать. Землю под часовню выделили - природоохранная зона, бесплатно дали для той же часовни лес. Но плотнику Цитовичи платили сами, обе зарплаты Валентины Петровны. За свои же деньги Борис Борисович издал буклет «Двести лет Георгиевскому кресту». Крест устанавливали на шоссе у Русского села («Рускае сяло») - тоже помогли. И президентскую премию, которую получил Цитович по линии Союза художников, 700 долларов за участие в «духовном возрождении республики Беларусь», - пустил на строительство, сейчас рядом с часовней Бориса и Глеба стоит сруб будущей колокольни. Население помогает умеренно - может выйти на субботник, если расшевелить, но это редко, в основном же всё своими руками, своими усилиями. Своей памятью.
И здесь мы, пожалуй, обойдемся без политики и геополитики, без привходящих соображений о ментальности За­падной Белоруссии, не совсем однозначном отношении здешнего населения к Великой Отечественной и подспудной конкуренции двух войн в массовом со­знании. Ожидалось, что «не без этого», но оказалось - «без этого». Просто такая земля под ногами, такой металл, такая эпоха. Просто - чувство свежей трагедии. И смиренное ожидание: может быть, Россия тоже вспомнит об этих отеческих гробах. Ухожу - что-то задерживает: взгляд. Полный Георгиевский кавалер - орденская планка в аккурат посреди груди - гордо, не без бахвальства смотрит на меня с фотографии. Имя его Иван, фамилия - Царевич. Как это можно - забыть?


Версия для печати

АВТОРЫ
Леонтьев Ярослав
Топоров Адриан
Чарный Семен
Азольский Анатолий
Андреева Анна
Аммосов Юрий
Арпишкин Юрий
Астров Андрей
Бахарева Мария
Бессуднов Алексей
Бойко Андрей
Болмат Сергей
Боссарт Алла
Брисенко Дмитрий
Бутрин Дмитрий
Быков Дмитрий
Веселая Елена
Воденников Дмитрий
Володин Алексей
Волохов Михаил
Газарян Карен
Гамалов Андрей
Галковский Дмитрий
Глущенко Ирина
Говор Елена
Горелов Денис
Громов Андрей
Губин Дмитрий
Гурфинкель Юрий
Данилов Дмитрий
Делягин Михаил
Дмитриев-Арбатский Сергей
Долгинова Евгения
Дорожкин Эдуард
Дудинский Игорь
Еременко Алексей
Жарков Василий
Йозефавичус Геннадий
Ипполитов Аркадий
Кашин Олег
Кабанова Ольга
Кагарлицкий Борис
Кантор Максим
Караулов Игорь
Клименко Евгений
Ковалев Андрей
Корк Бертольд
Красовский Антон
Крижевский Алексей
Кузьминская Анна
Кузьминский Борис
Куприянов Борис
Лазутин Леонид
Левина Анна
Липницкий Александр
Лукьянова Ирина
Мальгин Андрей
Мальцев Игорь
Маслова Лидия
Мелихов Александр
Милов Евгений
Митрофанов Алексей
Михайлова Ольга
Михин Михаил
Можаев Александр
Морозов Александр
Москвина Татьяна
Мухина Антонина
Новикова Мариам
Носов Сергей
Ольшанский Дмитрий
Павлов Валерий
Парамонов Борис
Пахмутова Мария
Пирогов Лев
Пищикова Евгения
Поляков Дмитрий
Порошин Игорь
Покоева Ирина
Прилепин Захар
Проскурин Олег
Прусс Ирина
Пряников Павел
Пыхова Наталья
Русанов Александр
Сапрыкин Юрий
Сараскина Людмила
Семеляк Максим
Смирнов-Греч Глеб
Степанова Мария
Сусленков Виталий
Сырникова Людмила
Толстая Наталья
Толстая Татьяна
Толстой Иван
Тимофеевский Александр
Тыкулов Денис
Фрумкина Ревекка
Харитонов Михаил
Храмчихин Александр
Черноморский Павел
Чеховская Анастасия
Чугунова Елена
Чудакова Мариэтта
Шадронов Вячеслав
Шалимов Александр
Шелин Сергей
Шерга Екатерина
Янышев Санджар

© 2007—2009 «Русская жизнь»

При цитировании гиперссылка на www.rulife.ru обязательна

Расскажи о сайте: