Русская жизнь
Новости издательстваО журналеПодписка на журналГде купить журналАрхив
  
НАСУЩНОЕ
Драмы
Хроники
БЫЛОЕ
«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»
Топоров Адриан 
Зоил сермяжный и посконный

Бахарева Мария 
По Садовому кольцу

ДУМЫ
Кагарлицкий Борис 
Cчет на миллионы

Долгинова Евгения 
Несвятая простота

ОБРАЗЫ
Ипполитов Аркадий 
Ожидатели Августа

Воденников Дмитрий 
О счастье

Харитонов Михаил 
Кассандра

Данилов Дмитрий 
Пузыри бытия

Парамонов Борис 
Шансон рюсс

ЛИЦА
Кашин Олег 
«Настоящий диссидент, только русский»

ГРАЖДАНСТВО
Долгинова Евгения 
Похожие на домашних

Толстая Наталья 
Дар Круковского

ВОИНСТВО
Храмчихин Александр 
Непотопляемый

МЕЩАНСТВО
Пищикова Евгения 
Очередь

ХУДОЖЕСТВО
Проскурин Олег 
Посмертное братство

Быков Дмитрий 
Могу

ГРАЖДАНСТВО 1937 год
на главную 28 сентября 2007 года

Сильней симфоний и стихов
Город после ГУЛАГа

Дом пионеров в городе ухтеИздали думалось: тайга и тундра, гиблая, скудная земля. Но мы приехали в багрец и золото, и увидели высокий ковер нежно-голубого ягеля и карстовые озера с неестественно яркой бирюзовой водой, «цвет морской волны», так называлось это в детстве. Вызывающе, кричаще красивый лес - знали, где расстреливать. Вещественное наследие Ухтарского лагпункта ничтожно: доска, перекладина, яма, траншея, остатки фундамента. Евгения Зеленская, председатель ухтинского «Мемориала», показывает: здесь в землю была врыта бочка, где солили капусту; здесь была, по всему судя, мертвецкая. Вот полусгнившая перекладина - стоял барак…

На хрупкий лед одного из этих озер (Параськиных, как их зовут) - идеально круглого, как тарелка, отмеченного четой желтеющих берез, - по преданию, клали больных зеков и смотрели, кто потонет, а кто удержится. И это, кажется, единственная мифологема Ухтарки, места массовых расстрелов в 1937-38 году заключенных Ухтпечлага - главного управления всех лагерей на территории республики Коми.

Отец Бруни

Он сидит у «Печорнипинефти» - черный, новый, блестящий, чуть надменный, поза вольготная, на плечах, само собой, крылатка, а в руке книга. Тривиальная эмоция: «У чукчей нет Анакреона, к зырянам Пушкин не придет», - а вот пришел, в аккурат через сто лет после Черной речки. Он был создан за несколько ночей из гипса и кирпича, цемента, дерева, глины и - этого-то в избытке - колючей проволоки. С ума сойти от распоряжений истории, от бессердечных рифм ее: Пушкина в гробу одним из первых рисовал Федор Бруни, и ровно через век его потомок Николай Бруни, французский шпион и доходяга, собирал Пушкина в Ухтпечлаге. Там уважали культуру и вместе со всем цивилизованным миром отмечали столетие роковой дуэли. За памятник Бруни получил шикарную премию - недельное свидание с женой; рассказывают, что он не взял у нее копченое сало и сухари, велел везти обратно, будучи уверенным, что дети голодают (так оно и было). Вместо фотографии жена привезла его карандашный автопортрет.

Он прожил какое-то невероятное количество жизней, и каждая - блестящая. Николай Александрович Бруни - выпускник Тенишевского, полиглот и эсперантист, выпускник консерватории и солист филармонии, футболист, на Первой мировой - санитар-доброволец, потом военный летчик, кавалер трех Георгиевских крестов, потом - священнослужитель в нескольких церквах, в том числе и в Николы-на-Песках на Арбате (когда служил панихиду по Блоку, читал с амвона «Девушка пела в церковном хоре…»), и одновременно печник и столяр, потом - авиаконструктор и профессор МАИ. Мандельштам поминал его в «Египетской марке» (тоном довольно-таки пакостным: «„Николай Александрович, отец Бруни!“ - окликнул Парнок безбородого священника-костромича, видимо еще не привыкшего к рясе и державшего в руке пахучий пакетик с размолотым жареным кофе») и насмешливо отзывался о его стихах; ровесники и однокашники, они погибли почти одновременно. В 1938 году Бруни водил по Москве французского авиатора-коммуниста Жана Пуантиета с семейством, и Пуантиеты какую-то одежонку с плеч подарили его детям, ужаснувшись страшной нужде. Для пятьдесят восьмой достаточно. Когда Бруни уводили, он очень старался не хромать; человеку, у которого одна нога короче другой на семь сантиметров (последствия авиакатастрофы, в которой напарник погиб, а он чудом выжил, после чего, собственно, и стал священником), не хромать было трудно.

Но он был из прямоходящих, и он - старался.

Голова Ленина

«Старая Ухта» звучит гордо, почти как «мой Арбат», - часть города, отмеченная архитектурным усилием. Хозяин частной гостиницы везет меня в хрущевку, извиняется: «Зато - Старая Ухта». Он бывший инженер, теперь у него бизнес «квартиры посуточно», и, судя по джипу и евроремонту, бизнес удачный. Ухта, приросшая нефтегазовыми корпорациями, входит в полосу экономического кипения, кишит иномарками и командировочными, уже не хватает гостиниц, ресторанов и такси. Дежурно спрашиваю у хозяина, как он попал в Ухту. Как почти все здесь, отвечает. Дальше - сага, страшная и обыденная история. Такие истории здесь в запасе почти у каждого, их рассказывают спокойно, без слезы и патетики. С кем не бывало, да вот и у вас, наверное? И у нас. Обыкновенное дело.

В бабье лето и сухую погоду город буколически прекрасен: ели и березы, и плотные рябиновые ряды, и тепло идет от двухэтажных деревянных домов (застройка 30-40-х) с круглыми каютными окнами (местный проект), во дворах - бурьян, на центральной площади лошадь пощипывает газонную траву. Спрашиваю, как пройти к церкви, - показывают на торжественный театр сталинского ампира. Объясняют: «Большевики клубы в церквах открывали, а у нас наоборот - церковь в клубе. Раньше вообще крест был прямо на лире, теперь оставили венец лавровый». В парке (знаменитый детский парк в сосновом бору, гордость и сантимент всех горожан) стоит памятник Павлику Морозову. Павлик очень хорошенький, мрачноватый, серо-голубой. Ныне он называется «Мальчик, просто мальчик», а почему бы и нет. Другой пионер, разноцветный и в три этажа высотой, нарисован на стене Дома пионеров, и я не сразу понимаю, что он трубит в горн, а не сосет кока-колу.

Слово Ухтпечлаг (Ухто-Печорский лагерь) тоже кажется каким-то теплым, домашним. На месте высадки легендарной первой экспедиции ОГПУ, на берегу реки Ухты в 1974 году поставили памятник первопроходцам. Символика палаток, газовой трубы, нефтяного факела.

- Это первый памятник политзаключенным, установленный советской властью, - объясняет Евгения Зеленская. - Потому что девяносто девять процентов первостроителей - зеки.

Смотрим на другой берег Ухты.

- Видите голову Ленина?

То, что я приняла за сильно искривленное громадное колесо обозрения, оказывается наглядной агитацией. Эта контурная металлоконструкция - и в самом деле профиль Ильича. Ухтинцы еще помнят, как по голове Ленина пускали иллюминацию, и влюбленные, держась за руки, гуляли под этим светом, смотрели на реку, огни, на новый прекрасный современный город, выросший в непроходимой тайге усилиями энтузиастов и романтиков, жизни не пожалевших на то, чтобы на советских кухнях горел голубой огонек, да лилась-бурлилась бы нефть-кормилица - черная кровь земли.

Обоснование нефтеносности зырянского поселка Чибью сделал зек Тихонович (профессор-геолог с мировым именем) еще в Бутырской тюрьме, первая экспедиция ОГПУ вывезла спецов из Соловецкого лагеря на теплоходике «Глеб Бокий» в 1929 году. Поселок Чибью представлял собой пустынный высокий берег на реке Ухте с заброшенной нефтяной вышкой, поставленной еще в 1907 году Русским товариществом «Нефть». К жизни воззвав эти дебри бесплодные, город отстроили с кавалерийской стремительностью, но как они это сделали - все равно непонятно. В многочисленных мемуарах описано, как сотни километров тащили на руках пятисотпудовые крелиусовские буровые станки, как сутками расчищали, стоя по пояс в замерзающей воде, заросшие ручьи, чтобы смогли пройти лодки с разобранным на части оборудованием, как зимовали в палатках при минус сорока, - а все равно: не верится. Кажется, это был, среди прочего, еще и антропологический эксперимент советской власти, призванный доказать возможность невозможного, сверхвыносливость человеческой природы в условиях природы нечеловеческой.

Мороз-отморозок дозором

Меня, собственно, интересовал Йосема-Мороз Яков Моисеевич, начальник Ухтпечлага, чекист, авантюрист, одессит до мозга костей, красный директор с двумя классами образования, один из авторов ухтинского индустриально-экономического чуда.

У Якова Моисеича на фотографии - толстое, доброе складчатое лицо, а ведь он был молодым, в сущности, человеком, принял руководство в неполные тридцать и двух лет не дожил до сорока.

- Он такой гулаговский шиндлер, да? - приставала я к ухтинским мемориальцам.

- Он продукт своего времени, - отвечали они сдержанно. - Сложная, противоречивая личность.

Мороз и сам был - прошу прощения за тавтологию - тем еще отморозком. На Соловки он попал «за превышение полномочий» (застрелил рабочего) - а в Ухтпечлаг приехал уже с партийным билетом и чистыми документами, поди пойми как. Неукротимый Мороз вытаскивал наилучших специалистов из других лагерей и создавал им более-менее сносную - а по зековским меркам и просто роскошную - жизнь. Иные получали жилье и возможность выписать семью. Он гениально сыграл на двух, может быть, самых сильных потребностях человеческих, на двух жаждах: творчества и свободы. Фантастичность производственной задачи захватывала, а реальность досрочного освобождения или хотя бы просто расконвоирования обязывала к особенной настойчивости. Все, что было построено в Чибью, не могло быть создано под ударом прикладов: это требовало профессионального азарта, в чем-то - фанатического упорства. Спецы загорались идеями и масштабом, инженеры, вернувшись в бараки, продолжали за счет короткого сна чертить, считать и спорить.

«Был тут и знаменитый Мороз, заявлявший, что ему не нужны ни машины, ни лошади: дайте побольше з/к - и он построит железную дорогу не только до Воркуты, а и через Северный полюс. Деятель этот был готов мостить болота заключенными, бросал их запросто работать в стылую зимнюю тайгу без палаток - у костра погреются! - без котлов для варки пищи - обойдутся без горячего! Но так как никто с него не спрашивал за „потери в живой силе“, то и пользовался он до поры до времени славой энергичного, инициативного деятеля, заслуживающего чинов и наград. Я видел Мороза возле локомотива - первенца будущего движения, только что НА РУКАХ выгруженного с понтона. Мороз витийствовал перед свитой - необходимо, мол, срочно развести пары, чтобы тотчас - до прокладки рельсов - огласить окрестности паровозным гудком» (Олег Волков, «Погружение во тьму»).

Его боготворили и ненавидели; его уважали за личный аскетизм и здравый смысл, его боялись и презирали - и всё заслуженно. Каждый раз, читая про таких, как Мороз, сталкиваешься с мучительной личной необходимостью - совместить несовместимое. Потому что нельзя отменить реальность, в которой за какие-то четыре года в непроходимой тайге Заполярья, отрезанной от всех дорог (до Москвы добраться - минимум шесть суток), построили «Северный Баку» с многочисленными производствами и промыслами, своей авиацией и флотилией, с клубами и профессиональным театром, школами, стадионами и газетами, с техникумом и сангородком. Тот мир, в котором звучали сквозь тайгу кремлевские куранты, резвились «Семеро смелых», а Чук и Гек прятали коробку с пыжами и верили, что надо честно жить, много трудиться и крепко любить и беречь эту огромную счастливую землю, которая зовется Советской страной.

Точно так же нельзя отменить иную реальность, где сожгли, будто в Хатыни, барак с сотней заключенных и поливали из пулеметов тех, кто выскочил из пламени. Где расстреливали целые этапы, где в поселке Абезь мучительно и тихо угасали философ Карсавин и искусствовед Николай Пунин, где пожилые амнистированные ученые - лучшие умы нефтехима и геологии - за десять минут вновь становились шпионами всех империалистических разведок, диверсантами и вредителями, где молодые и здоровые люди за три недели умирали от пеллагры, где убивали за луковицу или головку чеснока…

Администрация Ухтпечлага уверенно сознавала себя субъектом Большой Истории - кем-кем, а временщиками они точно не были. Уже в 1934 году украинский писатель Остап Вишня по заказу Мороза начал работу над сборником «Пять лет борьбы за недра тайги и тундры». Часть сборника составлял официоз, другую - мемуары первопроходцев (уже появилось почетное звание «старый ухтинец»), третья посвящалась заключенным-ударникам, нравственно и социально возродившимся в горниле социалистического труда. Вишня работал над сборником вместе с поэтом Рамзи, бывшим наркомом просвещения Узбекистана, и журналистом Евгением Лидиным (Барятинским), которого ненавидел. Заносил в дневник: «Он из князей. Дегенерат. Крысиное шелудивое лицо с редкими гнилыми зубами… Мразь, подлюка и стерва!» Можно лишь догадываться, как он кривился, когда писал о перековавшихся спецах, человеке-звере Бригермане и чистоплотных уголовницах с трудной женской судьбой. «А бурить куда сложнее, чем грабить. Значит, нашел он себя на этой работе, и как он бесконечно благодарен лагерям и людям за то, что человека из него сделали. Он колонизировался, с ним живет его жена, работница керосинового завода». Или: «Нервно смяв папиросу, продолжает Алексей Алексеевич: „Наверное, я поседел недаром, попав под молот революции, как соучастник грозненского процесса вредителей… Здесь, в Ухте, я понял, как рабочий класс перевоспитывает старое инженерство…“»

Сборник, впрочем, так и не вышел, а к середине 1938 года Ухтпечлаг перестал существовать, рассыпавшись на четыре лагеря, комиссия обнаружила долг в 28 млн рублей, вредители-ежовцы Мороз и главный инженер Юрий Максимович были арестованы и расстреляны, а в Ухту прибыл известный палач Кашкетин, в лагерях заработали тройки, начались знаменитые кашкетинские расстрелы, - начался настоящий тридцать восьмой.

Счастливое детство

В квартирах ухтинцев можно увидеть ноутбук и плазменный телевизор, гравюры XIX века в торжественных багетах и старинную мебель большого изящества и такой же хрупкости - вывозили в основном из Ленинграда, где у многих корни, бабушки, дедушки, родня (а сейчас обратный исход: дети едут учиться в Петербург). Уклад города был сформирован научно-технической, итээровской элитой, двумя потоками: зековским и спецовским (молодые специалисты приехали по распределению, здесь же и осели), они задавали тон и атмосферу. Евгения Зеленская рассказывает, что впервые услышала уличный мат, будучи уже в десятом классе, - и мальчик, который шел с ней, покраснел, ему было неловко.

И сейчас что-то осталось в воздухе - отголоски больших любовей и больших трагедий. В Ухте есть пара, воссоединившаяся через шестьдесят лет. Он отбывал срок на Севере, она - в Караганде. Кажется, она его не любила совсем, а полюбила в возрасте сильно за восемьдесят. Да так, что когда на одном из мероприятий молодая сотрудница поцеловала его в щеку - получила от нее длинный телефонный выговор. Есть дочь одного из харбинцев, тяжелого нрава женщина, не проявлявшая особенной нежности к близким при их жизни, но после их смерти почти поселившаяся на Загородном кладбище и состоящая в мистическом, что ли, общении с ушедшими. Двадцать лет она ухаживает за могилами репрессированных, ставит кресты, убирается, подметает: «все души милых - на высоких звездах», и с ними ей хорошо.

…Пишмашинки не было, и нам осталась чудесная каллиграфия безвестного писаря НКВД: кружево, вязь, тончайший узор. Но при этом: «архиолог» (наверное, от «архиважно»). Это из копии личного дела Григория Иосифовича Боровки, известного археолога и палеонтолога, сотрудника Эрмитажа. Исследование о судьбе Боровки написали юные историки-археологи из объединения «Ермак» при Доме пионеров. Руководитель кружка Татьяна Федотова - внучка репрессированного воронежского кулака, отбывавшего заключение на Печоре; окончив истфак в Перми, Татьяна вернулась в Ухту и уже почти четверть века организует детские исследования. Я смотрела их - это очень добросовестные, честные работы, напрочь лишенные демагогии и общедемократической риторики, которой непременно отличились бы столичные дети. Ермаковцы нашли ученика Боровки (он преподавал немецкий язык в техникуме), связались с исследователями из Эрмитажа и Академии наук, восстановили в подробностях картину его последних лет. Боровка был освобожден в 1940-м, но из Ухты не уехал - было много работы: преподавание, исследования, - и в сорок первом его арестовали уже как лицо немецкой национальности, а в сорок втором расстреляли.

«Дети 30-х годов говорят о школьных годах как о самом радостном времени в своей жизни, утверждают, что преподавание велось на высоком уровне. Некоторые уроки проводили специалисты, ученые, находящиеся в заключении. В классах было правило - хорошие ученики брали „на буксир“ отстающих. Дети вспоминают, что в Ухтинской школе у них были учебники и самые настоящие тетради». Это из другой работы ермаковцев, «Дети Ухты».

Про счастливое детство вспоминают и дети репрессированных. У журналиста Галины Тиктинской было счастливое детство, она говорит это уверенно. Оно прошло на знаменитом Асфальтитовом руднике, что в 50 километрах от Ухтпечлага, - одном из самых жестоких лагпунктов. Ее отец Гилель Тиктинский (на фото - демонический красавец), бывший экономист Апатитского комбината, после освобождения остался на руднике вольнонаемным и встретил юную зечку Абакумову, игравшую в спектакле «За тех, кто в море». Девушка была «фашистская подстилка» с Украины. Органы не скоро, но разобрались, что ее мать руководила Запорожским подпольным обкомом партии, и юная дочь ей, соответственно, помогала. Сразу после освобождения она вышла замуж за Тиктинского.

Галина рассказывает: она выросла в атмосфере бесконечного праздника и любви. В пятидесятые годы на руднике жили жадно и весело, азартно радовались самому факту существования, это была настоящая vita nuova, полная счастливых ожиданий и захватывающих планов на будущее. В страшнейшей нищете, когда и метра ситца было не достать, устраивали маскарады, елки, домашние праздники, музицировали, пели, читали стихи, вообще много читали, выписывали книги и толстые журналы, всевозможный «Новый мир» шел бесперебойно чуть ли не в каждый дом. Галина вспоминает плетеные бутылки армянского коньяка, как-то попадавшие в поселок, и застолья, и разговоры с гостями, и общий дух взаимовыручки и товарищества, не убитый, а, напротив, обостренный испытаниями.

Счастливое детство - только отцы умирали совсем молодыми.

Отец Галины - когда ей было десять лет. Дед Евгении Зеленской троцкист Сергей Галицкий - сорокапятилетним, через пять лет после освобождения и соединения с семьей.

Сомкните мудрые уста

Из глубины ухтинских руд Николай Александрович Бруни написал стихотворение «Декабристы».

…Сомкните мудрые уста,
Отдайтесь радости в страданье,
Пускай упрямая мечта
Созреет в северном сиянье.
Забудем счастье и уют
И призрак мимолетной славы,
Пускай нас братья предают,
Но с нами Данте величавый.
Сильней симфоний и стихов
Греметь мы будем кандалами,
И мученики всех веков,
Как братья старшие, за нами.
Пусть нам свободы не вернуть,
Пусть мы бессильны и бесправны!
Но наш далекий, трудный путь
Постигнет прозорливый правнук.
О, не оглядывайтесь вспять,
О, не заламывайте руки -
Для тех, кто любит, нет разлуки,
Так солнце может мир обнять!
Поселок Чибью, 1937

Бруни погиб ранней весной 1938-го, на Ухтарке. По одному лагерному преданию (Ирина Гогуа, бывшая узница Ухтпечлага, рассказывала Игорю Губерману), он шел на расстрел спокойно, с поднятой головой, - и пел псалмы. По другому, призвал всех приговоренных встать с колен и молился вслух. А третьи говорят: тихо, негероически загнулся от пеллагры. Но важно ли здесь «на самом деле»? Надо верить, что были псалмы.


Версия для печати

АВТОРЫ
Леонтьев Ярослав
Топоров Адриан
Чарный Семен
Азольский Анатолий
Андреева Анна
Аммосов Юрий
Арпишкин Юрий
Астров Андрей
Бахарева Мария
Бессуднов Алексей
Бойко Андрей
Болмат Сергей
Боссарт Алла
Брисенко Дмитрий
Бутрин Дмитрий
Быков Дмитрий
Веселая Елена
Воденников Дмитрий
Володин Алексей
Волохов Михаил
Газарян Карен
Гамалов Андрей
Галковский Дмитрий
Глущенко Ирина
Говор Елена
Горелов Денис
Громов Андрей
Губин Дмитрий
Гурфинкель Юрий
Данилов Дмитрий
Делягин Михаил
Дмитриев-Арбатский Сергей
Долгинова Евгения
Дорожкин Эдуард
Дудинский Игорь
Еременко Алексей
Жарков Василий
Йозефавичус Геннадий
Ипполитов Аркадий
Кашин Олег
Кабанова Ольга
Кагарлицкий Борис
Кантор Максим
Караулов Игорь
Клименко Евгений
Ковалев Андрей
Корк Бертольд
Красовский Антон
Крижевский Алексей
Кузьминская Анна
Кузьминский Борис
Куприянов Борис
Лазутин Леонид
Левина Анна
Липницкий Александр
Лукьянова Ирина
Мальгин Андрей
Мальцев Игорь
Маслова Лидия
Мелихов Александр
Милов Евгений
Митрофанов Алексей
Михайлова Ольга
Михин Михаил
Можаев Александр
Морозов Александр
Москвина Татьяна
Мухина Антонина
Новикова Мариам
Носов Сергей
Ольшанский Дмитрий
Павлов Валерий
Парамонов Борис
Пахмутова Мария
Пирогов Лев
Пищикова Евгения
Поляков Дмитрий
Порошин Игорь
Покоева Ирина
Прилепин Захар
Проскурин Олег
Прусс Ирина
Пряников Павел
Пыхова Наталья
Русанов Александр
Сапрыкин Юрий
Сараскина Людмила
Семеляк Максим
Смирнов-Греч Глеб
Степанова Мария
Сусленков Виталий
Сырникова Людмила
Толстая Наталья
Толстая Татьяна
Толстой Иван
Тимофеевский Александр
Тыкулов Денис
Фрумкина Ревекка
Харитонов Михаил
Храмчихин Александр
Черноморский Павел
Чеховская Анастасия
Чугунова Елена
Чудакова Мариэтта
Шадронов Вячеслав
Шалимов Александр
Шелин Сергей
Шерга Екатерина
Янышев Санджар

© 2007—2009 «Русская жизнь»

При цитировании гиперссылка на www.rulife.ru обязательна

Расскажи о сайте: