Русская жизнь
Новости издательстваО журналеПодписка на журналГде купить журналАрхив
  
НАСУЩНОЕ
Драмы
Хроники
БЫЛОЕ
«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»
Топоров Адриан 
Зоил сермяжный и посконный

Бахарева Мария 
По Садовому кольцу

ДУМЫ
Кагарлицкий Борис 
Cчет на миллионы

Долгинова Евгения 
Несвятая простота

ОБРАЗЫ
Ипполитов Аркадий 
Ожидатели Августа

Воденников Дмитрий 
О счастье

Харитонов Михаил 
Кассандра

Данилов Дмитрий 
Пузыри бытия

Парамонов Борис 
Шансон рюсс

ЛИЦА
Кашин Олег 
«Настоящий диссидент, только русский»

ГРАЖДАНСТВО
Долгинова Евгения 
Похожие на домашних

Толстая Наталья 
Дар Круковского

ВОИНСТВО
Храмчихин Александр 
Непотопляемый

МЕЩАНСТВО
Пищикова Евгения 
Очередь

ХУДОЖЕСТВО
Проскурин Олег 
Посмертное братство

Быков Дмитрий 
Могу

ХУДОЖЕСТВО Бедность
на главную 15 февраля 2008 года

С открытым хлебалом

Из книги «Матка Махно»


Артемизия Джентилески. Юдифь и Олоферн. Ок. 1650

Поэт (Слуцкий) о тяготах советской истории: «Все сдавали - бабы не сдавали…» Это значит: «наши матери и жены» - еще сильнее нас. Да и совдеп ни при чем, иди глубже: коня на скаку остановит! И принято этому как-то то ли с приятностью, то ли восторженно удивляться. Что-то вроде комплимента в подобных словах видеть. Момент застольного умиления - вроде как тов. Сталин провозглашает тост за русский народ. В таком сопоставлении, получается, русские - бабы. (Ср. Розанов: «Жиды - бабы, как их не бить?»)

Тут не случайная словесно-речевая ассоциация. Русскую историю определяют именно «бабы». Это матриархат. Известная концепция о женственной пассивности русских, о недостаче в отечественной истории «светоносного мужеского начала» (Бердяев и прочие андрогины Серебряного века) по внимательном вдумывании оказывается верной как-то наоборот. Я сам был энтузиастическим сторонником этой концепции: Россию все по очереди насилуют, «мужи» - только сторонние, от татар до Маркса, и надо, мол, не только самозародиться русскому мужскому началу, но и в брутальность уже пост-русской, то есть советской, истории внести элемент женственности, возродить оную в потребной дозировке. Мол, «деревенщики», Белов с Распутиным, это дело поняли и по-своему выразили: это «бунт болота против мелиоратора» (я, в давней статье).

Плюнуть и растереть! Все ужасы русской истории - от баб. «Вечно бабье в русской душе» совсем не так проявляется, как принято и приятно считать: не в пассиве, не в «пассивной педерастии», а в концентрированной, глубинной, поистине бытийной жестокости русско-советского российского существования. А бытие - женского рода, это баба, в которой идет партеногенез. Читайте Делеза о мазохизме: Мазох потому велик, что угадал тайну бытия, в мазохистской - бытийно-модельной - сцене отца нет, он не требуется (точнее, он и подвергается мучению).

В России открыли этот секрет, выразили тайну бытия - женщины, «бабы». Имею в виду двух нынешних художни-ков (-ц?) - Муратову и Петрушевскую.

После Платонова не было в русском искусстве ничего подобного. На уровне этого гения только две эти - женщины? художники? художницы? Сам язык противится гендерному различению. Вообще слово «женщины» как-то неуместно мягко в разговоре о них - или о Цветаевой, Гончаровой, даже Ахматовой. О последней недавно заговорили как должно; но в статье Жолковского, представившего ААА в качестве некоего бытового Сталина, упоминается и цитируется Недоброво, писавший об Ахматовой как о жестоком насильнике (-це?) еще в 1915 году. Тогда можно сказать, что самые представительные строчки Ахматовой: «На столе забыты/ Хлыстик и перчатка». Ахматова - амазонка, пересевшая с коня на танк («Я - танк»). Такой бытовой Сталин представлен в повести Петрушевской «Маленькая Грозная». Но таковы и все ее женские героини (а других у нее нет, и не нужно). Коммуналка у нее - лагерь, а мать родная - пахан.

Идея и практика советской коммуналки сформулирована Р. Бартом с более чем уместной отсылкой к Фурье; «более», потому что коммуналки были организованы сознательно, в порядке коммунизации быта согласно проектам отцов-основателей. Известно даже имя инициатора - Ларин, будущий тесть Бухарина. И Барт пишет об этом в связи не с кем-нибудь, а с маркизом де Садом:

«Закрытость садического пространства выполняет и другую функцию: она создает основу для социальной автаркии…. Самым близким аналогом садовского города будет фурьеристский фаланстер: та же установка на подробное вымышление некоего самодовлеющего человеческого интерната, то же стремление отождествить счастье с закрытым и организованным пространством…»

Не нужно особенно напрягаться, чтобы увидеть у Петрушевской закрытое пространство Сада. Сюжеты Петрушевской прикровенно, но жестоко сексуальны. В ее коммуналках и многосемейных «отдельных» квартирах («однушках» и «двушках») происходит, производится, осуществляется свальный грех, то есть реализуется, «озвучивается» (музыкантша!) тайный мотив коммунизма, бабий мотив. «Женщина - универсальная сексуальность» (Вейнингер когда-то), и на бытийным уровне секс может быть только свальным грехом, мировым, как революция. Но культура - мужское дело - загнала женщину в социальность, хотя бы в форме моногамной семьи; социализм - идея, проект социализма - идеологический субститут, символическое замещение этого фундаментального желания, женская месть, извращенная или, по-философски, «превращенная» форма женского бессознательного. А символическое исполнение запретного желания всегда на бессознательное удовлетворение наслаивает муку. В коммуналках свальный грех идет как скандал, скандал - форма эротической реализации преступных вожделений. Петрушевская поняла, что семья - естественная форма коммуналки, ее зародыш, зерно, ген, платоновская идея. «Фурьеристична» - семья. Вы можете объявить ее ячейкой социальности и необходимой культурной формой, но вот поглядите, что она на самом деле есть или что мы, бабы, из нее можем сделать.

У Сада:

«Он рассказывает, что знал человека, который ..ал трех детей, которых он имел от своей матери, из которых один был женского пола, и ее он заставил выйти замуж за одного из ее братьев, и, таким образом, ..я ее, он …л свою сестру, свою дочь и свою сноху, а сына своего он заставлял …ть свою сестру и свою тещу».

А вот Петрушевская:

«Это вопрос к женам, о деточках, и тут свадебный хор раскалывается на отдельно взятых певиц, идет ряд соло: где-то процветает в Японии, а то ли в Австралии упомянутое со слезой дитя жены дипломата, где-то поет в опере, щебечет у бабушки в Кишиневе первое дитя жены местного хрюшки с его китайским божком, третья гостья тоже имеет взрослого выкидыша от первого брака, этот вообще живет на отшибе давно, выкинутый отчимом при помощи воздетой к потолку табуретки: типичная история.

Род, о род человеческий! Одного совокупления достаточно, и целая каша заваривается на долгие поколения вперед, рожденный плод опять же плодит подобных себе и так далее.

Определено женским кружком, что и нынешние молодожены тоже первые дети первого брака у своих родителей, покинувшие материнский кров (много лет после покинувших этот же кров своих отцов).

Путаница-перепутаница, но факт установлен: перед собравшимися протекает свадьба детей первых ошибочных браков, чада матерей, которые (матери) затем хорошо наконец вышли замуж и нарожали других детей. Вот теперь всё понятно«. (»Бессильные руки«)

Та же (собачья) свадьба, сплетение, склещение - в «Своем круге», одной из двух лучших вещей Петрушевской. «Свой» круг потому, что все переспали со всеми и много раз поменялись фигуры сексуальной кадрили.

Никаких соло и дуэтов у Петрушевской нет, у нее всегда и только хор. «Московский хор». Англичанин Майк Фиггис с его «Одноразовым сексом» - щенок по сравнению с Петрушевской, у него только две пары обменялись партнерами, хотя через помирающего от спида гомосека все оказались связанными со всеми. Гомосеков у Петрушевской вроде нет (есть за сценой некая «грязная тень гения» - любителя мальчиков), но зато в финале «Своего круга» намечается инцест неудачника Андрея и его единственной любви - дочери Сонюшки. Вообще едва ли не любимое занятие ее героини - «человека жестокого», по ее же собственному признанию, - обвинять окружающих, от зятя до трамвайного соседа, в покушении на растление собственных детей.

Параллель у Сада:

«Дабы объединить инцест, адюльтер, содомию и святотатство, он входит в зад к своей замужней дочери с помощью облатки».

Нужно быть совсем уж невинным идеалистом, либералом прямо с грядки, «деятелем демократического движения» - причем Гайдаром, а не Чубайсом, - чтобы видеть причину всех этих неурядиц в советском социализме, породившем перманентный жилищный кризис. Это не коммунизм породил коммуналки, а коммунальщина сознания - инцестуозно-свального, то есть женского, породила коммунизм. Все бабы ведьмы, говорится в «Вие». Неправильно, бабы - фурьеристки, и главная из них - Петрушевская, которая на самом деле Петрашевская. Сменила а на у - и думает, что никто ее не узнает.

А если и не Петрашевская, то где-то очень близкая к одному петрашевцу, сами знаете какому.

Лампочка света разбитого,
польта в прихожей и шапки
Здесь ли гражданка Корытова,
чьи моральные принципы шатки?
Здесь ли Фома Маловеров?
Нет, он уехал в Канаду
Грязных твоих фаланстеров
ему и задаром не надо…
(Сергей Стратановский)

То же самое, один в один - у Муратовой. Тема Муратовой - Мать-Земля, делающая аборт. Женщина как смерть: обезумевшая, готовая уничтожить мир. Она порождает для того, чтобы поглотить. В «Коротких встречах» это неустроенная женщина, желающая выйти замуж, в «Долгих проводах» - деспотически ревнивая мать. Но это все - социальные псевдонимы, псевдосоциальность. Речь идет о метафизике женщины, матери особенно. Как сказала Камилла Палья: «Латентный вампиризм - не социальная аберрация, а естественное продолжение материнской функции». Рождение-смерть как космическая пульсация внутри Мира-Бабы. И в фильме «Среди серых камней» (якобы неудачном, сама от него открестилась, назвавшись Иваном Сидоровым) Муратова дала своей теме прямое имя: женщина не как жизнедавец, а как поглощающая бездна, в которой жизнь не отличима от смерти. Это муратовские «Записки из подполья». Мальчик идет к бродягам в подземелье - за умершей матерью, к матери. Матери у Муратовой - Норны, страшные тени Одиссеева аида.

И так же Петрушевская любит этих античных персонажей. У нее есть рассказ «Богиня Парка», в котором взята мифологическая тема Мужчины и Женщины: мужчина (петух!) убегает, а женщина (курица?) догоняет, поглощает, уничтожает, заманивая и одуряя проблематичным «семейным счастьем», «преодолением одиночества». Видели мы - у Петрушевской же, - каково это счастье. Рассказ тем хорош, что комичен. Юмор вообще свойствен Петрушевской, но это всегда и только черный юмор, даже в рассказе «Дайте мне ее!» (это - мать о новорожденном дитяти, но это и хищный хватательный жест). Так у Муратовой в «Чувствительном милиционере» идет Соломонов суд, ребенка рвут на части обе. А самый страшный материнский образ - в «Трех историях», где на стене роддома висит громадный негатив Сикстинской Мадонны. Женщины и мужчины там друг друга удушают чулками, сталкивают в воду, режут в коммуналках и сжигают в кочегарках - подполье гомосеков.

Касса, баранину не выбивать!

Интересно, что в «Трех историях» у Муратовой сюжетно реализуется, а не только символически обозначается дитя-мститель: девочка, травящая старика крысиным ядом. Раньше, в других фильмах, у нее возникали некие страшноватые куклы, напоминающие американскую Чабби - куклу-злодея (шедевр этого жанра - «Кладбище животных» Мэри Ламберт). Кукла - это как бы ребенок, но не живой, а мертвый. Это маркировка главной муратовской темы - враждебности матери к детям, к сыну. Эта тема уже в «Долгих проводах» обозначилась: мать не хочет отпустить сына, желающего стать моряком. И побеждает: последняя реплика фильма - «Мама, я тебя никогда не покину». Однако в «Чувствительном милиционере» он объявляется именно морячком, почему его мать и выигрывает тяжбу о ребенке, найденном в капусте: я, мол, уже доказала, что могу быть матерью. Здесь некий шифр, но разгадать его не так уж и трудно: морячок - он и не уплыл никуда, потому что воды, в которых он плавает, - околоплодные, и они еще «не отошли». Вода - первичный символ материнства, первичнее земли, хотя та страшнее. А ребенок, найденный в капусте, - это Иисус. «Чувствительный милиционер» - травестия христианского мифа о непорочном зачатии. Зачатие не то что непорочно, но его просто не должно быть, оно и не нужно: мать всегда в наличии, и она способна породить из себя. Утверждается истина делезовской трактовки: в бытийно-первичной мазохистской сцене отца нет, он не требуется. Напомним, что, по Делезу, в этой же сцене происходит воспроизведение христианской мистерии.

Когда женщина гениальна - это уже совсем серьезно. «Улисс» пишет не Стефан Дедалус, а Молли Блум.

Петрушевская, в отличие от Муратовой, родит (родит, по-клюевски), но потом самого ребеночка (а не «плод») начинает травить, выводить, сводить на нет, сживать со свету. Война идет в трех поколениях: бабка, мать, внук. Любовь тут неотличима от ненависти, что как-то виртуозно-музыкально, в переплетении мотивов и нот, сделано в повести «Время ночь». Здесь проза Петрушевской становится похожа на стихи Цветаевой, даже вот в этом формально-музыкальном смысле, в столкновении взаимно опровергающих голосов, в их жестоком и гармонически необходимом слиянии. Гениален музыкальный финал вещи - уже не Джойс, а самый настоящий Шостакович: зловещие барабаны и тишина.

Барабаны - это соседка Нюрка по ночам кости колет: детишкам на суп.

И не бедность здесь советская, а древняя сказка, Баба-Яга. Она этих детишек сама съест. Петрушевская - это «Вий», рассказанный ведьмой, и не молодой, что в гробу летала, а той, что искала Хому Брута в конюшне растопыренными руками. Этот вкус к сказке, к страшному рассказу, гротеску, гиньолю - в собрании ее мелочей («Случай в Сокольниках»). Это же - «сказочки» - о Сологубе напоминает. И общая с Сологубом тема мучительства детей, в то же время как-то «лунно» любимых. «Под остриями /Вражеских пик /Светик убитый /Светик убитый поник».

«Родители вообще, а бабки с дедами в частности, любят маленьких детей плотской любовью, заменяющей им всё. Греховная любовь, доложу я вам, ребенок от нее только черствеет и распоясывается, как будто понимает, что дело нечисто». («Время ночь»)

А одна баба у Петрушевской говорит о ребенке: какая у него кожа чудная, вот бы из такой сумочку сделать. Дело известное - Эльза Кох и абажуры из человеческой кожи.

Петрушевская - не только музыкант в придачу к писательству, но еще и художница: помещает на переплетах книг свои акварельки, всякие розочки: букет № 3, букет № 5. Правильно, так и надо: это Эльзины абажуры. Демоническая ухмылка Петрушевской: не думайте, что искусство - рисование букетиков, посмотрите на то, что под переплетами.

И куда бы Петрушевская ни удалилась - хоть в деревню - все то же: параличные старухи, пьяные сыны и сама - колдунья, какой ее и посчитали деревенские соседи («Карамзин»).

Еще одна баба у Петрушевской страдает болезнью, называемой «ядовитая матка».

Вот это и есть тема ее сочинений и лучший для них заголовок.

Что же касается советского социализма, которой вам не терпится разоблачить, используя для этого «новомирскую», «диссидентскую» прозу Петрушевской, то не забывайте, что в социализме будет восстановлен матриархат, как это еще в 1930 году утверждал Эрих Фромм.

«Осторожно мужики. В Смоленске матриархат рулит. Стоит пацанам малость расслабиться и бабы сразу берут за яблочко. Хочу передать смоленским ребятам - держитесь хлопцы и баб держите в узде. Пахать пусть пашут, но с закрытым хлебалом». (Из интернета)

И в ответ Муратова разражается матом («Астенический синдром»).


Версия для печати

АВТОРЫ
Леонтьев Ярослав
Топоров Адриан
Чарный Семен
Азольский Анатолий
Андреева Анна
Аммосов Юрий
Арпишкин Юрий
Астров Андрей
Бахарева Мария
Бессуднов Алексей
Бойко Андрей
Болмат Сергей
Боссарт Алла
Брисенко Дмитрий
Бутрин Дмитрий
Быков Дмитрий
Веселая Елена
Воденников Дмитрий
Володин Алексей
Волохов Михаил
Газарян Карен
Гамалов Андрей
Галковский Дмитрий
Глущенко Ирина
Говор Елена
Горелов Денис
Громов Андрей
Губин Дмитрий
Гурфинкель Юрий
Данилов Дмитрий
Делягин Михаил
Дмитриев-Арбатский Сергей
Долгинова Евгения
Дорожкин Эдуард
Дудинский Игорь
Еременко Алексей
Жарков Василий
Йозефавичус Геннадий
Ипполитов Аркадий
Кашин Олег
Кабанова Ольга
Кагарлицкий Борис
Кантор Максим
Караулов Игорь
Клименко Евгений
Ковалев Андрей
Корк Бертольд
Красовский Антон
Крижевский Алексей
Кузьминская Анна
Кузьминский Борис
Куприянов Борис
Лазутин Леонид
Левина Анна
Липницкий Александр
Лукьянова Ирина
Мальгин Андрей
Мальцев Игорь
Маслова Лидия
Мелихов Александр
Милов Евгений
Митрофанов Алексей
Михайлова Ольга
Михин Михаил
Можаев Александр
Морозов Александр
Москвина Татьяна
Мухина Антонина
Новикова Мариам
Носов Сергей
Ольшанский Дмитрий
Павлов Валерий
Парамонов Борис
Пахмутова Мария
Пирогов Лев
Пищикова Евгения
Поляков Дмитрий
Порошин Игорь
Покоева Ирина
Прилепин Захар
Проскурин Олег
Прусс Ирина
Пряников Павел
Пыхова Наталья
Русанов Александр
Сапрыкин Юрий
Сараскина Людмила
Семеляк Максим
Смирнов-Греч Глеб
Степанова Мария
Сусленков Виталий
Сырникова Людмила
Толстая Наталья
Толстая Татьяна
Толстой Иван
Тимофеевский Александр
Тыкулов Денис
Фрумкина Ревекка
Харитонов Михаил
Храмчихин Александр
Черноморский Павел
Чеховская Анастасия
Чугунова Елена
Чудакова Мариэтта
Шадронов Вячеслав
Шалимов Александр
Шелин Сергей
Шерга Екатерина
Янышев Санджар

© 2007—2009 «Русская жизнь»

При цитировании гиперссылка на www.rulife.ru обязательна

Расскажи о сайте: