Русская жизнь
Новости издательстваО журналеПодписка на журналГде купить журналАрхив
  
НАСУЩНОЕ
Драмы
Хроники
БЫЛОЕ
«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»
Топоров Адриан 
Зоил сермяжный и посконный

Бахарева Мария 
По Садовому кольцу

ДУМЫ
Кагарлицкий Борис 
Cчет на миллионы

Долгинова Евгения 
Несвятая простота

ОБРАЗЫ
Ипполитов Аркадий 
Ожидатели Августа

Воденников Дмитрий 
О счастье

Харитонов Михаил 
Кассандра

Данилов Дмитрий 
Пузыри бытия

Парамонов Борис 
Шансон рюсс

ЛИЦА
Кашин Олег 
«Настоящий диссидент, только русский»

ГРАЖДАНСТВО
Долгинова Евгения 
Похожие на домашних

Толстая Наталья 
Дар Круковского

ВОИНСТВО
Храмчихин Александр 
Непотопляемый

МЕЩАНСТВО
Пищикова Евгения 
Очередь

ХУДОЖЕСТВО
Проскурин Олег 
Посмертное братство

Быков Дмитрий 
Могу

ОБРАЗЫ Понаехавшие
на главную 11 апреля 2008 года

Продолговатое двухэтажное строение с двумя входами

Последние бараки столицы


Художник Игорь Меглицкий

Вот определение барака, которое дал писатель Асар Эппель, знаток и певец барачной Москвы:

«Барак есть продолговатое двухэтажное строение с двумя входами по фасадной стороне, двумя деревянными лестницами на второй этаж и низко сидящее на грунте. Это плохо выбеленная постройка под черного цвета толевым покровом, в которой ходят, сидят, лежат и из которой выглядывают люди.

Длину барака установить сейчас будет нелегко, а ширину вспомним просто. Поскольку штукатуреные стены внутри себя всего-навсего сруб, то барачный торец не мог быть шире семи или восьми метров; вернее сказать, ровно таким и был — это долгота строевого бревна. Значит, в сказанные метры укладывались длинные стенки двух комнат плюс ширина коридора. Кладем на последний полтора — и на каждую комнату остается по два с половиной метра. Все правильно! По ее длине сразу поместится рабфаковская койка — два метра, а в изножье или изголовье койки — тумбочка, в которой рабфаковец мог держать свой «Анти-Дюринг» или зачитанную книжонку с волнующим, но мелкотравчатым названием «Без черемухи»«. (Из рассказа «Бутерброды с красной икрой».)

Раньше бараков в Москве было очень много. Видимо-невидимо. И в центре, и на окраинах. Вокруг фабрик и заводов, у железнодорожных станций, просто на пустующих местах. Больше, конечно, на окраинах. Целые огромные барачные районы.

В бараках жили, в основном, люди приезжие. Человек приезжал работать на московское предприятие, ему давали комнату длиной два с половиной метра, человек устанавливал там кровать, жил, плодился и размножался, читал «Анти-Дюринга» или книжонку «Без черемухи».

Рано или поздно человек получал отдельную квартиру или комнату в коммуналке, и барак, в котором он жил, сносили. Человек мог считать, что операция по покорению Москвы закончилась его, человека, триумфом, и что его человеческая жизнь удалась.

Еще в 80-е в Москве оставались бараки. Помню, году в 85-м мы со школьными друзьями гуляли по центру и в одном дворике на Сретенке обнаружили барак. Он стоял себе в окружении высоких городских домов, вокруг кипела барачная жизнь — копошились в пыли дети, висело на веревке белье, на лавочке у входа в барак сидела бабушка в платочке. Но прошло еще несколько лет, и бараки в столице извели почти под корень.

Почти — потому что сейчас на территории Москвы, по крайней мере, в пределах МКАД, существует три барака, в которых продолжают жить люди. Есть еще несколько зданий барачного типа в Коптево и рядом с метро «Водный стадион», но они не жилые — там располагаются какие-то мелкие конторы. Такие данные приводит в своем блоге московский краевед Николай Калашников, и у меня нет оснований ему не доверять — лучше него, пожалуй, никто не разбирается в столичных пятиэтажках, девятиэтажках и бараках.

Итак, три уцелевших московских барака.

Профсоюзная улица, дом 123, санаторий «Узкое»
Я подошел к дому 123, и на меня залаяли собаки. Очень громко и злобно. Собак было несколько, и лаяли они изнутри дома. Невидимые злые собаки. Штуки четыре, судя по лаю.

Из лестничного окна панически выпрыгнула облезлая кошка.

Постоял немного. Как-то не хочется входить внутрь из-за этого лая. К счастью, дверь открылась, и из дома вышла пожилая женщина с двумя большими наполненными неизвестно чем полиэтиленовыми пакетами в руках. Не обращая на меня внимания, она подошла к стоящей недалеко от крыльца маленькой четырехколесной тележке, которую, судя по всему, сделали из детской коляски. На тележке — два больших пластиковых бака. Уложила пакеты в баки, вывезла тележку на асфальтовую тропинку, покатила к выходу на дорогу, туда, где стоял я. Все это — молча, глядя в землю.

— Здравствуйте, — сказал я.

Молча, глядя в землю, подошла ко мне практически вплотную, остановилась, подняла голову и сказала:

— Здравствуйте. Что хотели? Вам кого? — и смотрит очень внимательно в глаза.

Объясняю цель визита. Журналист, хочу про ваш дом написать. Таких в Москве почти не осталось.

— Вообще-то, у меня времени мало. Некогда мне тут.

Далее последовали скупые, отрывочные ответы на вопросы. Дом 1927 года постройки. Селили тут много кого — и деревенских местных, когда деревню сносили, и приезжих работников санатория. Сейчас и москвичи тоже живут. Разные люди. А можно поподробнее о людях? А чего о них говорить, люди и люди. Разные, говорю, люди. А вы давно здесь живете? Ну, как вам сказать. (Пауза.) С тысяча девятьсот пятьдесят третьего года. Зовут меня Мария. А отчество? Это необязательно. Просто Мария. Нет, не москвичка, какая же я москвичка. Приехала работать в санатории. А откуда? (Снова пауза.) Да какая вам-то разница. Приехала, и все. И всю жизнь здесь проработала, в санатории в этом.

Собаки продолжают оглушительно лаять. Разговор явно не клеится.

Только я хотел спросить, кем Мария работала в санатории, как из дома вышла другая женщина.

— Людмила Владимировна, к нам тут журналист приехал, поговорите с ним, про дом наш хочет написать, что-то зачастили к нам журналисты, вот вам Людмила Владимировна все расскажет, а я пойду, некогда, некогда мне.

И покатила свою тележку в сторону приземистых служебных строений бывшей усадьбы, а ныне санатория «Узкое».

— Да, Дмитрий, дом у нас замечательный.

Дом и вправду не лишен некоторого очарования. Деревянный, из бревен, обшитых сверху «вагонкой», двухэтажный. С одной стороны — барак, с другой — не совсем типичный. С элементами конструктивизма (естественно, двадцать седьмой год). Дом состоит из двух больших кубических объемов, соединенных более узким объемом. Два входа, но не с фасада, как в классическом описании Асара Эппеля, а с торцов. Внутри раньше был типичный барак с коридорной системой, но лет двадцать назад внутреннее пространство разгородили на отдельные квартиры, по шесть на каждой лестнице, по три на этаже.

Людмила Владимировна не из приезжих, москвичка, поменялась в этот дом семнадцать лет назад. Почему, спрашиваю. Что, так сказать, подвигло?

— Ну, как вам сказать… Здесь такое чудесное место!

Может быть, на самом деле у Людмилы Владимировны были какие-то другие, более приземленные причины для переезда в Узкое, но место — да, необыкновенное. Огромный, на километры вокруг, лес. Сосны. Холмы. Белый чистый снег, поскрипывающий при ходьбе по нему. Тишина — звуки города сюда не доносятся. Разве что собаки по-прежнему продолжают издавать свои собачьи звуки, но уже не такие громкие, как раньше. Людмила Владимировна водит меня по окружающим дом остаткам барского парка. Вот аллея, ее посадили еще в девятнадцатом веке (два ровных ряда деревьев, в значительной степени обезображенных расположенным рядом уродливым металлическим забором). Другая аллея — из специально выращенных «раздвоенных» лип — садово-парковый шедевр. Искусственный пруд (углубление в земле, заполненное снегом, льдом, какими-то обломками деревьев; вообще, окрестности дома довольно запущены). Высокая белая церковь, хорошо отреставрированная, действующая.

Все это великолепие вместе с домом 123, санаторием и обширнейшей прилегающей территорией принадлежит Академии наук. У Академии имеется намерение продать дом 123 и окрестные угодья неким частным владельцам — желающие уже вроде бы есть. Дом в этом случае, естественно, пойдет под снос, жильцов расселят, на освободившемся месте построят что-нибудь элитно-эксклюзивное.

— Жалко, конечно, дом. С одной стороны, нам всем квартиры нормальные, может быть, дадут, здесь все-таки в бытовом плане трудно жить. С другой — дом хороший, красивый, крепкий, крыша новая, в подвале не так давно ремонт сделали. Стоять бы ему еще и стоять. Лучше бы его церковь купила. У нас тут церковь хорошая, службы каждый день, батюшка очень приятный. Купили бы наш дом и сделали бы там воскресную школу, например.

Входим в подъезд. Все деревянное. Лестница с сильно истертыми, но на вид еще вполне крепкими ступенями. Деревянные перила. Чисто, светло. На всю высоту лестницы — огромное вертикальное окно с красивым частым деревянным переплетом.

— Это все — и лестница, и перила, и окно — двадцать седьмого года, как построили, так и не меняли. Я же говорю, крепкий дом, на совесть построен. Вы извините, я вас в квартиру пригласить не могу, у меня четыре собаки. Они посторонних не любят. Вы уж простите.

Из-за двери одной из квартир доносится приглушенный коллективный лай. Да, пожалуй, не стоит.

Благодарю, прощаюсь, направляюсь к конечной остановке 49-го автобуса — единственного транспортного средства, связывающего это уединенное место с городом. Откуда-то издалека слышен негромкий металлический скрип. Сквозь стволы деревьев видно, как Мария, глядя в землю, катит свою тележку с пустыми пластиковыми баками по направлению к дому 123.

Улица Петра Алексеева, дом 5а
В Москве, как уже было сказано, осталось три действующих барака, и два из них располагаются на одной тихой улочке, отходящей перпендикулярно от респектабельного Можайского шоссе. Бараки стоят ровно друг напротив друга. Один большой, другой поменьше.

Дом пять а — длинный, одноэтажный, деревянный, зеленый. Старый, смиренный, усталый. К входу в дом пристроено застекленное крыльцо, внутри заметно присутствие человека. Вхожу. У окна курит симпатичная черноволосая женщина. Назовем ее условным именем — Светлана — настоящее она назвать почему-то отказалась — «да ну, зачем, мало ли что, знаете». Это не очень понятно, но да будет исполнена воля моей собеседницы, пусть она будет Светланой.

Приехала в Москву в 1982 году из небольшого поселочка недалеко от Боровска Калужской области. С конкретной целью — работать ткачихой на ткацкой фабрике «Октябрь» (фабрика, теперь уже бывшая, в двух шагах). В советское время это была знаменитая фабрика. Что называется, гремела на всю страну. Предприятие специализировалось на выпуске высококачественных костюмных тканей, из которых, в частности, шили костюмы для членов Политбюро. Высокие, стабильные зарплаты. Мощная «социалка». Жила в соседнем общежитии, современном, вполне благоустроенном. Семья, дети. Детский сад, школа. Завидная участь.

В начале 90-х, понятное дело, все стало рушиться. Скоропостижная приватизация, невыплаты зарплат, сворачивание производства, сдача площадей в аренду. Как везде. Общежитие расселили, приспособили под что-то коммерческое. Светлане сначала дали комнату в другом общежитии, в Солнцево, а через пару лет — поселили в этот барак, в дом пять а. Вскоре фабрика окончательно встала, пришлось уволиться. Сейчас Светлана работает на каком-то заводе неподалеку (она произносит длинную аббревиатуру, которая моментально вылетает из моей памяти).

— Знаете, я сейчас думаю: зря я в Москву уехала. Нет, уезжать так и так надо было — у нас в поселке ловить нечего, никакой работы нормальной, ни жилья, ничего. Вот только надо было не в Москву ехать, а в Обнинск. Наши многие туда уехали и довольны — все уже жилье нормальное получили давно, и работа есть, город красивый, много новых домов строят. Надо было мне тоже в Обнинск ехать. Молодая была, позарилась на Москву. Хотелось в столице жить, в большом городе. Вот, живу. Зарплата копеечная, денег в обрез, дети уже большие, школу заканчивают, сплошные траты на них. Живем в комнате. За коммунальные услуги мы тут платим от трех до пяти тысяч в месяц.

От названных сумм я впал в легкое остолбенение. Почему так много?

— А хозяева так решили.

Кто владеет домом, Светлана не знает. По крайней мере, говорит, что не знает. Фабрика давно дом продала, потом его еще несколько раз перепродали. И вот сейчас им кто-то владеет (не город). И этот кто-то требует от трех до пяти тысяч в месяц. С обитателей тесных комнаток в одноэтажном бараке. В случае неуплаты инициируется процесс выселения (хотя до этого пока не доходило).

За открытой дверью во всей своей красе простирается Коридор. Длинный, кажущийся бесконечным. По бокам — двери, двери. Кухня общая. Санузел (там можно воспользоваться туалетом и принять душ) — тоже общий. У стен и на стенах стоит и висит дикое количество разных предметов — велосипеды, сундуки, какие-то баки, тазы.

— А перспективы есть?

— Перспективы… Пока никаких перспектив. Ничего нам не говорят, ничего не обещают.

Светлана улыбается спокойной, отрешенной улыбкой человека, который долгое время на что-то надеялся, а потом перестал.

— А вот этот дом напротив — он тоже фабричный? Что там?

— Там все то же самое, что у нас, да, тоже наши фабричные живут. Только там отдельные квартиры сделали, там еще как-то жить можно, не то что у нас…

Улица Петра Алексеева, дом 10
Я ходил вдоль дома десять взад-вперед, ходил… Массивное двухэтажное строение, толстые потемневшие бревна, по стенам струятся желтые газовые трубы, образуя странно красивый узор. Уютно светятся окна. На многих окнах — стеклопакеты. Два подъезда, железные двери, кодовые замки. Кажется, такой домина спокойно простоит еще лет сто. Очень крепкий и основательный, что не характерно для бараков.

Проходит десять, двадцать минут. За все это время в дом не вошел и из дома не вышел ни один человек. Вечер, становится холодно. Ладно, видать, не судьба.

Респектабельная Можайка сияет огнями. К остановке то и дело подкатываются большие красивые белые автобусы. Они едут из Одинцово к Киевскому вокзалу. Магазины, машины. Оживление. Какие еще бараки, никаких бараков не было и нет, забудьте.

На другой стороне шоссе возвышаются два новых жилых дома. Один уже построен, другой спешно достраивают. Суетятся строители, поворачиваются из стороны в сторону высоченные краны. На балконе растяжка, каких в Москве тысячи: «Продаются квартиры в этом доме». И телефон.


Версия для печати

АВТОРЫ
Леонтьев Ярослав
Топоров Адриан
Чарный Семен
Азольский Анатолий
Андреева Анна
Аммосов Юрий
Арпишкин Юрий
Астров Андрей
Бахарева Мария
Бессуднов Алексей
Бойко Андрей
Болмат Сергей
Боссарт Алла
Брисенко Дмитрий
Бутрин Дмитрий
Быков Дмитрий
Веселая Елена
Воденников Дмитрий
Володин Алексей
Волохов Михаил
Газарян Карен
Гамалов Андрей
Галковский Дмитрий
Глущенко Ирина
Говор Елена
Горелов Денис
Громов Андрей
Губин Дмитрий
Гурфинкель Юрий
Данилов Дмитрий
Делягин Михаил
Дмитриев-Арбатский Сергей
Долгинова Евгения
Дорожкин Эдуард
Дудинский Игорь
Еременко Алексей
Жарков Василий
Йозефавичус Геннадий
Ипполитов Аркадий
Кашин Олег
Кабанова Ольга
Кагарлицкий Борис
Кантор Максим
Караулов Игорь
Клименко Евгений
Ковалев Андрей
Корк Бертольд
Красовский Антон
Крижевский Алексей
Кузьминская Анна
Кузьминский Борис
Куприянов Борис
Лазутин Леонид
Левина Анна
Липницкий Александр
Лукьянова Ирина
Мальгин Андрей
Мальцев Игорь
Маслова Лидия
Мелихов Александр
Милов Евгений
Митрофанов Алексей
Михайлова Ольга
Михин Михаил
Можаев Александр
Морозов Александр
Москвина Татьяна
Мухина Антонина
Новикова Мариам
Носов Сергей
Ольшанский Дмитрий
Павлов Валерий
Парамонов Борис
Пахмутова Мария
Пирогов Лев
Пищикова Евгения
Поляков Дмитрий
Порошин Игорь
Покоева Ирина
Прилепин Захар
Проскурин Олег
Прусс Ирина
Пряников Павел
Пыхова Наталья
Русанов Александр
Сапрыкин Юрий
Сараскина Людмила
Семеляк Максим
Смирнов-Греч Глеб
Степанова Мария
Сусленков Виталий
Сырникова Людмила
Толстая Наталья
Толстая Татьяна
Толстой Иван
Тимофеевский Александр
Тыкулов Денис
Фрумкина Ревекка
Харитонов Михаил
Храмчихин Александр
Черноморский Павел
Чеховская Анастасия
Чугунова Елена
Чудакова Мариэтта
Шадронов Вячеслав
Шалимов Александр
Шелин Сергей
Шерга Екатерина
Янышев Санджар

© 2007—2009 «Русская жизнь»

При цитировании гиперссылка на www.rulife.ru обязательна

Расскажи о сайте: