Русская жизнь
Новости издательстваО журналеПодписка на журналГде купить журналАрхив
  
НАСУЩНОЕ
Драмы
Хроники
БЫЛОЕ
«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»
Топоров Адриан 
Зоил сермяжный и посконный

Бахарева Мария 
По Садовому кольцу

ДУМЫ
Кагарлицкий Борис 
Cчет на миллионы

Долгинова Евгения 
Несвятая простота

ОБРАЗЫ
Ипполитов Аркадий 
Ожидатели Августа

Воденников Дмитрий 
О счастье

Харитонов Михаил 
Кассандра

Данилов Дмитрий 
Пузыри бытия

Парамонов Борис 
Шансон рюсс

ЛИЦА
Кашин Олег 
«Настоящий диссидент, только русский»

ГРАЖДАНСТВО
Долгинова Евгения 
Похожие на домашних

Толстая Наталья 
Дар Круковского

ВОИНСТВО
Храмчихин Александр 
Непотопляемый

МЕЩАНСТВО
Пищикова Евгения 
Очередь

ХУДОЖЕСТВО
Проскурин Олег 
Посмертное братство

Быков Дмитрий 
Могу

СЕМЕЙСТВО Понаехавшие
на главную 11 апреля 2008 года

Счастливый исход

Любовь и каторга


Художник Игорь Меглицкий

В гастарбайтерских судьбах тоже случаются  хэппи-энды. Многие из них проходят по линии матримониального благополучия, семейного счастия — самого надежного и самого хрупкого из всех форм легализации в мегаполисе.

Мой персик
«Але-але, — поет она, — бюро ремонта к вашим услугам!»

Марина — яркая блондинка 56 лет и похожа на Татьяну Доронину времен мхатовского передела. Блондинкой быть тягостно — надо часто освежать цвет, от чего «волос гаснет» и приходится покупать дорогие маски с керамидами. Бывшая медсестра из Боткинской, она называет себя «медичкой» и охотно вспоминает именитых пациентов, которым случалось ставить капельницы.

От блестящей светской работы Марина отказалась не столько по обидному факту пенсии, сколько ради любви к супругу Грише. «Пожертвовала всем». У ее мужа многосложное имя, типа Махмадназар, а Гришу она сама придумала, чтобы рифмовалось с Маришей. Много достоинств у Гриши: во-первых, мусульманин, то есть не пьет (ну, почти), во-вторых, не приносит меньше тыщи зеленых, а то и больше, домой отсылает всего-то долларов триста, в-третьих, мало ест, а в-четвертых… Главное его достоинство Марина называет как бы вскользь и равнодушно, но ее выдает торжественная дрожь ресниц: Грише 28 лет.

Они вместе уже два года.

Она говорит о нем: «принц Персии» или «персидский принц» (я хотела присоветовать также «мой персик», но прикусила язык). Познакомились на Тимирязевском рынке. Марина тащила обои, и скучающий Гриша спросил — сама будешь делать? — и предложил помощь. Он сразу, с первого взгляда, был принц, звездный мальчик — полумесяцем бровь, тоненький, в чистенькой спецовочке, и когда пришел, сразу обнаружилось, что он бестолков, мало что умеет, все выходило тяп-ляп, с щемящей неуклюжестью, но сердце ее уже заходилось от умиления: такие тонкие руки, как у аристократа, узкие ключицы, а главное — глаза, которые, как вы знаете, являются зеркалом души. Черные вишни! (Я слушаю ее — как будто «Шахнаме»: «Пылали розы юного лица, как два прекрасных амбры продавца».) Она показала Грише, как резать обои по линейке, растворять клей, и какой толщины должен быть слой, и как совмещать рисунок на обоях. Господи, да откуда же ему было уметь, белоручке из аристократической семьи — сыну врача, учившегося в Ленинграде. Потом Гриша назвал цену — 150 рублей метр, она решила — погонный, оказалось — квадратный. «Тут я подумала — этот мальчик не пропадет!» — расплатилась и предложила ему поужинать. При свечах. В тот вечер Бог послал свиной эскалоп, Гриша ел с аппетитом, «и я поняла, что он совсем не религиозный фанатик».

Любовь всегда достойна инвестиций. Марина поступила мудро, прозорливо: вложилась в профессию. Верить или не верить, а Гриша обучился ремеслу и стал каким-никаким отделочником. В этом содержится вызов положению дел: таджики, как известно, в строительстве не выказывают особенных успехов и редко выходят из чернорабочего регистра. Но Марина сделала ход конем: наняла любимому трудового наставника. Точнее, интегрировала Гришу в бригаду красногорских строителей, где трудился ее двоюродный брательник на правах подмастерья. Нонсенс? Вот и брательник по первости ржал и глумился, отмахивался, пока однажды его жене не понадобилось удалить кисту, а жена была прописана в Луховицах, — ну и режьтесь в луховицкой-лоховской, мстительно сказала Марина, держательница больничных блатов. Брательник дрогнул и сказал: пусть приходит. Гриша старался. Вскоре бригада переместилась в Москву, расселилась по сносным углам, оформили частное предприятие, работы полно. Марина — всему голова: сидит на домашнем телефоне, принимает заказы, договаривается с поставщиками, улаживает с налоговой. Жизнь ее полна до краев, ярка, динамична.

Гриша, сделавший головокружительную матримониальную и профессиональную карьеру, несколько оторвался от среды. Очень важный момент: квартира не стала базар-вокзалом, товарищи приходят раз в неделю, Марина с ними не по-матерински строга, и, главное, андижанская родня не переступала порог этого дома. Что совершенно нетипичная ситуация.

Брак, конечно, не охранная грамота. Вот и Гришу однажды задержали один раз в метро, подбросили наркотики. Марина металась как подстреленная, «поднимала связи», в ногах валялась, собирала деньги — выкупила! Господи, там и было-то три грамма! Подкинули, повторяет Марина. Хотя для личного употребления — не будем лицемерить! — бывает всяко. А что, голландцам можно, а нашим нельзя?

Ее никто не понимает, но это от зависти. Вокруг русские — мещане, злопыхатели. Говорят — купила мальчика. Как будто у нее своего нет! Сыночка давно взрослый, «выгодно женился на девочке из класса, еврейке», уехал в обетованную, бездельничает, денег не шлет, внуков не народил. «М…дилка гребаная, — ласково говорит Марина о сыне. — Сказал: пропишешь — убью. Ты доедь сначала, на билет себе набери». Дочь тоже взрослая, работает в недвижимости, пришла и полила мать такой женской грязью, что даже неудобно пересказать. От родных — особенно больно. Подруги? Тоже завидуют — рассказывают всякие страшилки, — и примешь ты смерть от козла своего, говорят. «Я и не знала, что в них столько бабства», — с презрением говорит Марина. Соседи подозревают фиктивный брак и заводят подлые разговоры про конец калабуховскому дому (ну очень калабуховскому — панельная девятиэтажка!), куда скоро вселится табор таджикских цыган. Нет, Марину не подвергают обструкции, но мир вокруг нее истекает зеленой желчью одиночеств, мраком расистских предрассудков и презрением к позднему женскому счастию.

Гриша — один из 7 миллионов представителей таджикского народа, 35 процентов которого находятся в России. Года через два-три он, по совместным с Мариной планам, вольется в ряды 350 тысяч таджиков, получивших российское гражданство (диаспора гордится этой цифрой). Неизвестно, станет ли он одним из тех 700 тысяч российских таджиков, которые в течение последних 10 лет ни разу не посещали свою родину. Зато сейчас у него гораздо меньше шансов попасть в число тех 10 тысяч таджиков, кто находится в российских тюрьмах, или пополнить компанию погибших или пропавших без вести соотечественников (1 500 человек в год), — хотя как знать, жизнь мигранта полна опасностей и неожиданностей. По нашим понятиям он многоженец — в Таджикистане у него есть супруга и ребенок, в паспорте не зафиксированные. Марина говорит, что в прошлом остался только долг, но как-то не очень уверенно она это говорит. Насчет прописки она пока думает. Не то чтобы не доверяет, но зачем вводить мальчика в соблазн?

…. Прекрасный весенний вечер. Гриша задерживается на работе, не звонит. Марина нервически теребит мобильник, однако звонить не решается. И с прозелитским пылом кроет соотечественников за узость души, ксенофобию, ограниченность, иммиграционный режим, ментов, цитирует Есенина («…каждому здесь кобелю на шею… лучший галстук, — а мы что? звери и есть»), и с тревогой поглядывает на часы.

Всехняя русская мамка, сестра межнацмилосердия.

Слушать ее жутковато. Особенно когда она говорит:

— И тут у меня распахнулись глаза на то говно, в котором я жила.

— Позвольте, Марина, — не выдерживаю я, — но вы ведь русская?

— Ну, русская, — отвечает она, поджав губы, как бы извиняясь за низость происхождения. — Но по женской линии, мама говорила…

Вспыхивает быстрой девической улыбкой:

— …но по женской линии во мне есть румынская кровь!

Теплый труд
Федор несколько лет жил с Лаурой, жили замкнуто, но, кажется, счастливо. Ходили разные дурные разговоры, а полюбопытствовать не было никакой возможности. Лауру я видела мельком пару раз, это была флегматичная коренастая женщина большой обыкновенности и ровного нрава, из тех, кого определяют по преимуществу через отрицание: не говорлива, не холодна, не молчалива. Пожалуй, в ней была та обаятельная апатичность, легкая сонная заторможенность, тот рассеянный свет, которые приходят к иным женщинам под сорок вместо усталости. Имя Лаура, конечно,  шло ей как корове седло, но это было паспортное имя. Не работала, занималась хозяйством, изучала скидки и распродажи. Когда она ушла, Федор собрался в запой, но под влиянием товарищей передумал и уехал на Кипр.

Потом мы узнали, что Лауре гораздо меньше лет, чем думалось, — слегка за тридцать. При встрече она была ожидаемо холодна и рассказала про себя то, что считала нужным.

Она приехала в Москву в середине девяностых из маленького сибирского города и сразу же устроилась в «массажный салон» — теплая работа, никаких панелей, более-менее стабильный клиент. Это было везение. Ничего особенного она не хотела от жизни и от Москвы, кроме как накопить на жилплощадь, и в приснопамятные преддефолтные это было даже близко, почти возможно. Больше такая лафа в ее профессиональной жизни не повторялась уже, а к фонтану нефтяных денег она не поспела — выбыла из ремесла. Дочь военного и воспитательницы детского сада, со стандартным гарнизонным детством и тем чувством бездомности, из которого вырастает чувство мобильности. Ее амбицией был «угол» — комната ли, квартира.

Судьба проститутки в литературоцентричной стране по-любому ложится в два канона: жертвенности по нужде либо хиросимы первой любви. Ангельское крыло Сонечки Мармеладовой будто висит над цехом, бросает сырую сиреневую тень, по окоему  дышит черная смородина Катюши Масловой. Классический состав девяностых — девочки из текстильных городков и помирающих деревень, абитуриентки и студентки, вставшие на неровную  дорожку, отважные матери-одиночки, кормилицы депрессивных семейств, а то и просто обломавшиеся на столице дурочки, наркоманки — этот мир, со своими кастами и иерархиями, довольно подробно просвечен милицейскими сводками, журналистами и масскультом. В старинном споре двух гипотез о происхождении проституции — антропологической («генетически обреченные», морально и эмоционально неразвитые особи) и социологической («нужда заставила») России делать нечего, давно уж решено, что «голод названье ему». Но с поправкой на время: ни мелодраматизация своей судьбы, ни вообще какая-либо моральная рефлексия нынешним труженицам не свойственна. Недавно я прочитала стихи интернет-поэта Пилована: «Пожалейте нас, люди, несчастных работниц панели, / Для скотов-сутенеров мы просто товар и тела. / Гениталий мозоли уже натереть мы успели, / В тех местах, из которых когда-то нас мать родила…» и подумала, что такое мог написать только мужчина.

И стон, и желание жалости в равной степени были чужды Лауре, она называет свою работу «заработками». «Когда я была на заработках», или: «Когда я работала на ВДНХ» (подразумевался район, а не выставка). Прошлое в ее рассказе разворачивалось в форме скучного производственного романа, тоскливой индустриальной прозы, из тех, что награждались областными и республиканскими премиями, — вахты, сауны, болезни, девчонки, шмоны; ментам, прокурорским и префектурным — льготы, выразительные умолчания, ссоры с хозяйкой (гнала на тренажеры, недоплачивала, экономила на полотенцах), бесконечные переработки, пришли втроем, производственные травмы. По вызовам она ездила очень редко, только когда надо было кого-то подменить. Она ушла, потому что массажный салон таки прикрыли во время очередного набега («контрольной закупки»), дура-хозяйка не смогла договориться то ли с ОБУПом, то ли с ОБЭПом, пожадничала, к тому же стала совсем неаккуратна с наркотиками. Девчонки, отделавшись штрафами и административными предписаниями, разошлись кто куда, одна, правда, вышла замуж в Америку, одна сторчалась, другие ушли на соседние предприятия отрасли. Дружить она ни с кем не дружит, но если что — не откажет в помощи. Правда, никто и не обращается.

Федор познакомился с Лаурой в метро. Она внимательно читала глянцевый журнал. «Вроде тетка как тетка, а меня что-то подбросило. Химия, амок…» Лаура к тому времени работала в Подольске на складе — устроил бывший коллега-охранник, они жили вместе одно время, потом разошлись, потому что он хотел детей, а у нее детей уже не будет. Можно, конечно, лечиться, но это большие деньги и такой геморрой, может быть, потом, когда-нибудь. Федор ухаживал за ней месяца два, по-щенячьи так, с букетами и шампанским, но сердце ее дрогнуло, когда он пригласил в Турцию. Лаура не идет на приключение — она идет на будущее, на фундаментальные отношения. Лаура никогда не стеснялась своего прошлого, относилась к нему, как мы относимся к работе в стройотряде или трудповинности на овощной базе, но и вспоминать не любила. Было и прошло, чего перетирать-то?

Спрашиваю у Федора, как насчет известного клише: «Завязавшая проститутка — лучшая жена».

— Жена она была никакая, — говорит Федор. — Готовила плохо, много мусорила, и говорить было особо не о чем. Общих интересов у нас не было. Но это была лучшая женщина в моей жизни. Лучшая! Другой такой не будет.

(Нет, у Федора все в порядке с самооценкой. Просто исключительность Лауры проявлялась в тех сферах, о которых говорить не очень принято даже со старыми приятельницами.)

О любви я — разумеется! — спрашивала и Лауру. Она пожала плечами.

— Ну Федю любила, конечно, когда жили. Теперь Мишу люблю.

К кому же ушла Лаура? — она ушла в шиномонтаж, к владельцу небольшой мастерской в Подмосковье. Мелкий бизнес все как-то солиднее мелкого менеджерского куска. Квартира попросторнее, иномарка, есть дачный участок. Они познакомились в вагоне «монорельса» — новой высотной дороги, проходящей над районом ВДНХ, где прошла трудовая юность Лауры.

Была весна, теплый ветер, ясный солнечный день.

Она внимательно смотрела на свои ногти.

Его подбросило.

***
Гриша и Лаура в равной степени типичные и нетипичные гастарбайтеры. В Москве хорошо не самым умным и не самых активным, не самым красивым и не самым трудолюбивым, и даже, о Боже мой, не самым хищным! — но хорошо тем, кого приняли и полюбили московские мужчины и женщины. Казалось бы — вздор, глупость, растиньячество для бедных. «Город что боров: хрюкнет и сожрет», — но сожрет умного и доброго, а ласкового и хитрого обласкает и одарит, догонит и попросит вернуться. Конечно, мрачный промышленный sex appeal Лауры и субтильность принца с Тимирязевского рынка попадают в лузу каких-то столичных причуд, обслуживают комплексы, играют на поле иррационального. И, может быть, поэтому не столько мозги и амбиции, сколько животные токи этнической миграции и рыбья влага иногородних желтобилетниц — главная свежая кровь Москвы.

Что ж — заслужила.


Версия для печати

АВТОРЫ
Леонтьев Ярослав
Топоров Адриан
Чарный Семен
Азольский Анатолий
Андреева Анна
Аммосов Юрий
Арпишкин Юрий
Астров Андрей
Бахарева Мария
Бессуднов Алексей
Бойко Андрей
Болмат Сергей
Боссарт Алла
Брисенко Дмитрий
Бутрин Дмитрий
Быков Дмитрий
Веселая Елена
Воденников Дмитрий
Володин Алексей
Волохов Михаил
Газарян Карен
Гамалов Андрей
Галковский Дмитрий
Глущенко Ирина
Говор Елена
Горелов Денис
Громов Андрей
Губин Дмитрий
Гурфинкель Юрий
Данилов Дмитрий
Делягин Михаил
Дмитриев-Арбатский Сергей
Долгинова Евгения
Дорожкин Эдуард
Дудинский Игорь
Еременко Алексей
Жарков Василий
Йозефавичус Геннадий
Ипполитов Аркадий
Кашин Олег
Кабанова Ольга
Кагарлицкий Борис
Кантор Максим
Караулов Игорь
Клименко Евгений
Ковалев Андрей
Корк Бертольд
Красовский Антон
Крижевский Алексей
Кузьминская Анна
Кузьминский Борис
Куприянов Борис
Лазутин Леонид
Левина Анна
Липницкий Александр
Лукьянова Ирина
Мальгин Андрей
Мальцев Игорь
Маслова Лидия
Мелихов Александр
Милов Евгений
Митрофанов Алексей
Михайлова Ольга
Михин Михаил
Можаев Александр
Морозов Александр
Москвина Татьяна
Мухина Антонина
Новикова Мариам
Носов Сергей
Ольшанский Дмитрий
Павлов Валерий
Парамонов Борис
Пахмутова Мария
Пирогов Лев
Пищикова Евгения
Поляков Дмитрий
Порошин Игорь
Покоева Ирина
Прилепин Захар
Проскурин Олег
Прусс Ирина
Пряников Павел
Пыхова Наталья
Русанов Александр
Сапрыкин Юрий
Сараскина Людмила
Семеляк Максим
Смирнов-Греч Глеб
Степанова Мария
Сусленков Виталий
Сырникова Людмила
Толстая Наталья
Толстая Татьяна
Толстой Иван
Тимофеевский Александр
Тыкулов Денис
Фрумкина Ревекка
Харитонов Михаил
Храмчихин Александр
Черноморский Павел
Чеховская Анастасия
Чугунова Елена
Чудакова Мариэтта
Шадронов Вячеслав
Шалимов Александр
Шелин Сергей
Шерга Екатерина
Янышев Санджар

© 2007—2009 «Русская жизнь»

При цитировании гиперссылка на www.rulife.ru обязательна

Расскажи о сайте: