Русская жизнь
Новости издательстваО журналеПодписка на журналГде купить журналАрхив
  
НАСУЩНОЕ
Драмы
Хроники
БЫЛОЕ
«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»
Топоров Адриан 
Зоил сермяжный и посконный

Бахарева Мария 
По Садовому кольцу

ДУМЫ
Кагарлицкий Борис 
Cчет на миллионы

Долгинова Евгения 
Несвятая простота

ОБРАЗЫ
Ипполитов Аркадий 
Ожидатели Августа

Воденников Дмитрий 
О счастье

Харитонов Михаил 
Кассандра

Данилов Дмитрий 
Пузыри бытия

Парамонов Борис 
Шансон рюсс

ЛИЦА
Кашин Олег 
«Настоящий диссидент, только русский»

ГРАЖДАНСТВО
Долгинова Евгения 
Похожие на домашних

Толстая Наталья 
Дар Круковского

ВОИНСТВО
Храмчихин Александр 
Непотопляемый

МЕЩАНСТВО
Пищикова Евгения 
Очередь

ХУДОЖЕСТВО
Проскурин Олег 
Посмертное братство

Быков Дмитрий 
Могу

ПАЛОМНИЧЕСТВО Земство
на главную 24 апреля 2008 года

Do not touch

Японцы, русские и американцы фотографируют в Венеции друг друга


Венеция. Мост Риальто. Начало XX века

Хорошенько усвоив из Бродского, что в Венецию надо ездить зимой, а не летом, понимаешь, приехав, всю простоту умозаключения. Всю простоту, но не всю сложность, но и этой простоты довольно: зимой в Венеции мало туристов. Впрочем, у меня все равно вышло не как лучше, а как всегда, из Бродского я грохнулась в неприглядный мейнстрим, купив билет на 31 декабря, вылет в 9 утра. Аэропорт «Шереметьево-2» выглядел, как съемочная площадка с тщательно подобранной массовкой. Во всех действиях отъезжающей толпы чувствовалась какая-то кинематографическая согласованность, по всем лицам разлилось выражение радостного беспокойства, и формальные процедуры — регистрация на рейс, прохождение паспортного контроля, паковка багажа — были как лицедейство, напряженное, но успешное, будто все были секретными агентами из шпионского боевика, привычно пересекающими границу по поддельным документам. Но тут вдруг сценарий сломался, нарушился. К выходу № 19 подошла работница аэропорта в синей форменной юбке.

— Прага, Венеция, Карловы Вары, проходите в 16-й, в 16-й, там никого нет, — сказала она.

— Любая Венеция? — спросила какая-то пассажирка.

— Как понять «любая»? — работница аэропорта возмущенно взмахнула рукой. — Женщина! Венеция у нас одна. Другой не придумали!

Она ошибалась. Придумали. В Соединенных Штатах, где-то, кажется, под Лас-Вегасом, вскоре будет возведена копия Венеции. Все пропорции будут соблюдены, якобы даже сочтены уже камни и кирпичи, так что американское их количество будет строго соответствовать оригинальному, да и вода с гондолами будет настоящей. Появится лишь одно-единственное отличие, ради которого и задумывался проект: новая Венеция будет существенно больше настоящей. Бродская интеллигентская рефлексия обернулась простым, даже простейшим решением в духе русского казарменного юмора: не бывает много туристов, бывает мало места, — с той лишь разницей, что американцы и не думали шутить, а на полном серьезе взялись за «осуществление грандиозного амбициозного проекта», как повествуют информагентства.

Русские действовали не так буквально. «Элитный поселок», выстроенный в Подмосковье совсем недавно, называется то ли «Новая Венеция», то ли «Подмосковная Венеция», и это в чистом виде метафора: особняки, дорожки, лужайки и парки, соединенные меж собой каналами, — вот и все сходство. Если сравнивать с американцами, то скромно и со вкусом. В этом смысле определение Петербурга как «Северной Венеции» выглядит куда в меньшей степени метафорой и куда большей безвкусицей: достаточно оказаться на углу Набережной р. Мойки и Лебяжьей канавки, чтобы ощутить всю напыщенность, глупость и, что самое печальное, звериную серьезность этого ложного сравнения. В 90-е годы страна усердно вливала в себя Zuko — чудовищный концентрат, выдаваемый мошенниками-рекламщиками за натуральный фруктовый сок. «Просто добавь воды!» — гласила реклама. Потом стало ясно, что одного добавления воды недостаточно, чтобы сделать из химической отравы натуральный сок. Недостаточно ее и для того, чтобы получилась Венеция. Поэтому нынешняя подмосковная самоирония очевидна, а питерский самообман непростителен. И могила Бродского не на Васильевском острове, а на Острове Мертвых, — лучшее тому доказательство. Венеция у нас одна, работница «Шереметьево-2» ничуть не ошиблась.

Впрочем, понять можно и тех, кто лезет в глаза со второю. С той самой Северной Венецией и прочими сомнительными метафорами. Русский, приезжающий в Венецию, в 9 случаях из 10 — их большой любитель. Сразу же мчится он, понятное дело, на могилу любимого поэта с букетом цветов — сходным образом поступают образованные геи и чувствительные богемные девушки, попав в Париж, хотя зацелованная могила Уайльда на Пер-Лашез уродлива и без следов помады. Затем следует Набережная Неисцелимых, потом Арсенал, а после — нескончаемые ночные прогулки.

Иные каналы освещены очень плохо, и это роднит их с улицами Петроградской стороны. Холод забирается под одежду, и это напоминает ноябрьскую прогулку по Лиговскому. Самые смелые умудряются делать какие-то архитектурные, внеположные физическим ощущениям, сравнения. И эти сравнения не звучат так чудовищно, как могли бы: «Вот тут набережная делает такой изгиб, что открывается вид примерно такой же, как на Мойке, ну, в смысле, такая же перспектива». Когда обсуждать становится уже нечего, они идут в Palazzo Ducale, долго смот-рят на тускло освещенного Тинторетто, пытаясь свериться с подробным описанием в путеводителе, а проглядев все глаза, спускаются вниз, под землю, в отлично освещенную, белую, будто свежесданная лужковская больница, тюрьму.

Погуляв по холодным узким коридорам, посмотрев на засовы и деревянные тяжелые двери высотой метра в полтора, они выходят на улицу и, отмахиваясь от голубей на San Marco, говорят о политике, о том, что диссидентов тут зарывали вниз головой на полтуловища в землю, и, конечно же, о Петропавловской крепости. Впрочем, и о Софье с ее стрельцами тоже могут поговорить. По пути в отель, дешевый и холодный, встречаются им сумасшедшие американцы в шортах, и они презрительно, брезгливо отворачиваются от них. Американцы смотрят прямо перед собой и глупо бесстрашно улыбаются.

Улыбка особенно бросается в глаза, потому что это афроамериканцы. Они уже покормили голубей из пакетика и вдоволь нафотографировались, сумев не попасть в кадр ни одному из присутствовавших рядом японцев, затем отстояли несусветную очередь и поднялись на кампанилу San Marco. И теперь они направляются туда же, в Palazzo Ducale, смотреть на того же Тинторетто и на ту же тюрьму, на тот же зал, где заседали дожи. Их пятилетний ребенок скучает, и они ведут его в оружейный зал, и там он приходит в неистовство: с громкими криками скачет по периметру, хватаясь черными руками за стеклянную витрину. Родители улыбаются умильно. После Palazzo Ducale они направляются в музей, а ближе к вечеру катаются на гондоле. «Вот дом, где жил Моцарт, — говорит гондольер. — А вот это палаццо тринадцатого века».

Завтра они пойдут на рынок Риальто — фотографироваться на одноименном мосту и покупать недорогие сувениры. На рынке хорошо — там тоже улыбаются. Там есть то, что нравится афроамериканцам (да и всем остальным американцам) в Италии. И чего почти нет в Венеции. Витальность. Венецианцы приветливы, но не более, всегда выказывают уважение, но никогда — радость, откровенно хитры и бесконечно расчетливы. И если последние два обстоятельства вполне объяснимы историей острова, то к первым приходится привыкать, но американцы видят в них всего лишь некую забавность и ни в коем случае — не повод для огорчения. Это их личное дело, their own business. Да и вообще business. Потомки тех, кто когда-то обирал всю Европу и Азию, и чья сладкая жизнь закатилась по вине, кстати говоря, Христофора Колумба, открывшего новые морские пути, сегодня вынуждены обслуживать орды туристов из Европы, Азии и колумбовой Америки и каждый раз брать мини-реванш. Лишь одна специфически итальянская черта хорошо видна в каждом венецианце: обмануть, обмишурить иностранца считается тут настоящей и едва ли не первой доблестью. Но американцы продолжают улыбаться, платят, переплачивают и вообще относятся к посещению Венеции как к визиту в невиданный ранее Диснейленд, где действуют законы Диснейленда, а не законы штата Флорида. Поэтому хитрость, замаскированная под приветливость, и алчность, замаскированная под витальность, никак не задевает афроамериканцев: понимая, что находятся на чужой территории, они охотно принимают правила игры. Для тех, кому не нравится, вскоре под Лас-Вегасом будет новая, американская, Венеция — просторная и своя собственная.

Будучи туристом еще более классическим, чем беспрестанно фотографирующий и беспрестанно же улыбающийся японец, американец никогда не возмутится плохим качеством венецианской еды, безвкусным интерьером знаменитого кафе Florian и отсутствием горячей воды в номере отеля. Florian ему кажется самим совершенством, а хорошая еда и горячая вода, уверен он, бывают только в Америке. И сейчас он доволен. Он приехал не за водой и едой, а за зрелищами. В Венеции он испытывает те же чувства, что и при посещении, скажем, Женевского автосалона: не будучи профессионалом, надо спокойно относиться к непонятным конструкциям под капотами новых автомобилей и считаться с предупреждающими надписями «Do not touch». Это никак не умаляет уважения к Женевскому автосалону как фантастическому феномену современной культуры. О да, культуры. Там, где русские грохнулись бы в обморок, американец даже не удивляется: ведь Женевский автосалон с самым большим собранием машин — такое же явление культуры, как Scuola di San Rocco с самым большим собранием Тинторетто, ведь и то, и другое — отличный способ отъема денег у спонсоров и посетителей. А отъем денег не уважать нельзя. Собственно говоря, именно этим отъемом и намерены заняться в самом скором времени инвесторы лас-вегасской Венеции.

Перед самым отъездом я зашла в церковь San Maurizio. Шел мелкий снег, и афиши музыкального фестиваля имени Вивальди, которыми была обклеена церковь, намокли, утратив свой нарядный и сверкающий вид. И это как-то примирило внешний облик церкви с площадью Campo San Stefano. Внутри тоже звучал Вивальди — «Времена года», конечно же; музыка неслась из динамиков, благодаря прекрасной акустике каждая нота причиняла почти физическую боль. У самого алтаря стояла виолончель работы Амати, заключенная в прозрачный пластиковый короб. Слева у входа находился развал CD, из-за стопок которых виднелся продавец — сладкоголосый мошенник в свитере грубой вязки. Его глаза под полуопущенными веками выражали гротескное католическое смирение, какое в кинокомедиях свойственно безнадежно развратным грешницам или коварным негодяям-святошам. Публика у прилавка налегала на привычное: от стопки The best of Verdi остался один-единственный экземпляр, с факсимиле маловыразительной подписи композитора на обложке.

— Какая пошлость, пойдем, — отчетливо сказал русский голос, принадлежавший средних лет человеку, который взял под локоть свою средних лет спутницу и вывел ее вон. Я подошла к прилавку. Высокий англосакс лет шестидесяти с красно-сизым от холода и нарушения работы мелких кровеносных сосудов носом, широко улыбаясь венецианскому купцу, готовился выложить 40 евро за «Времена года» в исполнении местного Chamber Orchestra. Я вышла на улицу. Был немыслимый холод. Посыпанные солью деревянные мосты искрились. Я поднялась на мост Академии и посмотрела вниз. «Nice view», — прозвучал голос за моей спиной. Это был англосакс, любитель Вивальди. Рядом, свесившись вниз, глядела на воду противница пошлости, русская пара. По каналу проплывала гондола с японцами. Медленно поворачивая головы с приклеенными фарфоровыми улыбками направо и налево, они вдруг подняли глаза и навели на нас свои фотоаппараты.


Версия для печати

АВТОРЫ
Леонтьев Ярослав
Топоров Адриан
Чарный Семен
Азольский Анатолий
Андреева Анна
Аммосов Юрий
Арпишкин Юрий
Астров Андрей
Бахарева Мария
Бессуднов Алексей
Бойко Андрей
Болмат Сергей
Боссарт Алла
Брисенко Дмитрий
Бутрин Дмитрий
Быков Дмитрий
Веселая Елена
Воденников Дмитрий
Володин Алексей
Волохов Михаил
Газарян Карен
Гамалов Андрей
Галковский Дмитрий
Глущенко Ирина
Говор Елена
Горелов Денис
Громов Андрей
Губин Дмитрий
Гурфинкель Юрий
Данилов Дмитрий
Делягин Михаил
Дмитриев-Арбатский Сергей
Долгинова Евгения
Дорожкин Эдуард
Дудинский Игорь
Еременко Алексей
Жарков Василий
Йозефавичус Геннадий
Ипполитов Аркадий
Кашин Олег
Кабанова Ольга
Кагарлицкий Борис
Кантор Максим
Караулов Игорь
Клименко Евгений
Ковалев Андрей
Корк Бертольд
Красовский Антон
Крижевский Алексей
Кузьминская Анна
Кузьминский Борис
Куприянов Борис
Лазутин Леонид
Левина Анна
Липницкий Александр
Лукьянова Ирина
Мальгин Андрей
Мальцев Игорь
Маслова Лидия
Мелихов Александр
Милов Евгений
Митрофанов Алексей
Михайлова Ольга
Михин Михаил
Можаев Александр
Морозов Александр
Москвина Татьяна
Мухина Антонина
Новикова Мариам
Носов Сергей
Ольшанский Дмитрий
Павлов Валерий
Парамонов Борис
Пахмутова Мария
Пирогов Лев
Пищикова Евгения
Поляков Дмитрий
Порошин Игорь
Покоева Ирина
Прилепин Захар
Проскурин Олег
Прусс Ирина
Пряников Павел
Пыхова Наталья
Русанов Александр
Сапрыкин Юрий
Сараскина Людмила
Семеляк Максим
Смирнов-Греч Глеб
Степанова Мария
Сусленков Виталий
Сырникова Людмила
Толстая Наталья
Толстая Татьяна
Толстой Иван
Тимофеевский Александр
Тыкулов Денис
Фрумкина Ревекка
Харитонов Михаил
Храмчихин Александр
Черноморский Павел
Чеховская Анастасия
Чугунова Елена
Чудакова Мариэтта
Шадронов Вячеслав
Шалимов Александр
Шелин Сергей
Шерга Екатерина
Янышев Санджар

© 2007—2009 «Русская жизнь»

При цитировании гиперссылка на www.rulife.ru обязательна

Расскажи о сайте: