Русская жизнь
Новости издательстваО журналеПодписка на журналГде купить журналАрхив
  
НАСУЩНОЕ
Драмы
Хроники
БЫЛОЕ
«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»
Топоров Адриан 
Зоил сермяжный и посконный

Бахарева Мария 
По Садовому кольцу

ДУМЫ
Кагарлицкий Борис 
Cчет на миллионы

Долгинова Евгения 
Несвятая простота

ОБРАЗЫ
Ипполитов Аркадий 
Ожидатели Августа

Воденников Дмитрий 
О счастье

Харитонов Михаил 
Кассандра

Данилов Дмитрий 
Пузыри бытия

Парамонов Борис 
Шансон рюсс

ЛИЦА
Кашин Олег 
«Настоящий диссидент, только русский»

ГРАЖДАНСТВО
Долгинова Евгения 
Похожие на домашних

Толстая Наталья 
Дар Круковского

ВОИНСТВО
Храмчихин Александр 
Непотопляемый

МЕЩАНСТВО
Пищикова Евгения 
Очередь

ХУДОЖЕСТВО
Проскурин Олег 
Посмертное братство

Быков Дмитрий 
Могу

ХУДОЖЕСТВО Дача
на главную 08 июня 2007 года

Проблема п(р)орока в средней полосе

Алексей Иванов: искушение Пелевиным


Моржов не хотел никакого смысла. Только поверхность. Только поверхность. Глубины не надо.
Стр. 43


Роман «Блуда и МУДО» слеплен так ладно, что любые частные замечания безболезненно застревают в нем, как в слоне дробина, или чиркают вскользь, точно пули по танковому борту. Кажутся - а вероятно, и являются - пустыми придирками. Поэтому критиковать новую книгу популярного автора из Перми мы не будем. Примемся ею восхищаться.
Пролет, Багдад, Чулан, Прокол, Пленум, Пикет, Ковыряловка. Среда обитания персонажей выписана с галлюцинозной дотошностью; провин­­циаль­ный Ковязин с его районами и предместьями, рюмочными и универмагами, площадью Девятой пятилетки, полуразобранным в порядке реставрации Спасским собором и набережной речки Талки врезается в оперативную память, как тяжелый rtf-файл. Эта гиперреалистическая нечерноземная ведута со всех сторон и сверху обрамлена сияющими линзами полей, лесов и небес. Иванов любит панорамировать выдуманный им город с высокой точки (терраса кафе на склоне холма, колокольня), вместо казенного «горизонта» употребляет широкоплечее «окоем», а облака на протяжении романа настырно и изобретательно сравнивает с десятком (чудится: сотней) разнородных вещей от одуванчиков и люстр до церковных куполов.
Сравнений в ивановской прозе вообще масса, но они ее не засахаривают: уникальный казус по нынешним временам. Каждое - мини-инъекция антидепрессанта, дружеский тумак воображению; над страницами «Блуды» не закемаришь. «Моржов яростно открыл пивную бутылку зубами, словно укусил себя за кандалы». «Дружно кончив, словно допилив бревно...» Энергичный натуральный синтаксис, способный без ущерба для выносливости переваривать и сарказм, и лиризм в лошадиных дозах. Полузабытая отечественным читателем роскошь персональных речевых характеристик. Мягкий, гуттаперчевый юмор, практически не скатывающийся в каламбурную пошлятину. Короче говоря, перед нами текст, который имел бы солидные шансы получить любую из литературных наград 2007 года. Если б Алексей Иванов самовластно не снял его со всех сколь-нибудь статусных премиальных дистанций - загодя, не дожидаясь команды «На старт».

Я всегда о ней думаю
Протагонист Борька Моржов - долговязый очкарик лет тридцати, на первый взгляд лузер лузером. Служит методистом муниципального учреждения дополнительного образования (прежде такие МУДО звались домами пионеров), но шикует и филантропствует явно не на зарплату. Под джинсами у него застиранные белые трусы с узором из сношающихся крокодильчиков. На шее бинокль, сквозь который приятно в упор рассматривать собеседника: тот сразу тушуется. За пазухой пистолет Макарова, бесцельно приобретенный по случаю у знакомого барыги. Моржов закодирован, что не мешает ему изредка нажираться в хлам. К финалу становится более или менее очевидно, что этот ботаник и пентюх - посланец вышних сфер с мессианскими полномочиями. Правда, проповедь его, в отличие от евангельской, по преимуществу невербальна: Моржов убежденный, идейный юбочник. Ходок.
В интервью, предшествовавших выходу книги в свет, А. Иванов определял роман как порнографический. Чистой воды рекламная гипербола. Сцен плотской близости тут не настолько много и они не настолько жесткие. Корректней вести речь о субстанции эротического восторга, которая равномерно разлита по пластам и фрагментам ковязинской действительности. Данная субстанция, не будучи адресована никому и ничему в особенности, по умолчанию готова принадлежать всему и вся. Однако осознает ее присутствие в мире только главный герой, и в этом суть романообразующего конфликта.
«Звездная и неровная ночь была как горячая радужная тьма после самого сладкого любовного содрогания. Теплая земля лежала словно разворошенная постель: Семиколоколенная гора как продавленная подушка, Чуланская гора - как отброшенное и смятое в ком одеяло. В изнеможении распростерся Пряжский пруд; изгиб отраженного месяца казался вмятиной от женского колена. Природа повсюду растеряла любовные черты, будто захмелевшая девчонка, раздеваясь, раскидала по комнате свои вещи: фонари бульвара Конармии - как бусы на столе, два купола Спасского собора - как лифчик на спинке стула, лакированной туфелькой блеснула иномарка в проулке, и даже лужи под ногами лежали, как забытые под кроватью трусики». «Огонь на углях извивался как-то уж совсем по-шамански, почти непристойно, словно в костре сгорали позы из "Камасутры"». И кардинальное: «Телесно-розовая церковь стояла в гуще палисадников, словно пляжница, переодевающаяся в кустах. Округлости апсид походили на оголенную женскую грудь». Вы вспомнили бородатый анекдот? Но процитированные пассажи призваны производить впечатление отнюдь не комическое; Иванов не похабствует, он указывает персонажам второго и третьего планов, «маленьким людям с их ломкими скелетиками и хрупкими, стеклянными принципами», путь к спасению и благодати.
Ведь обитатели уездного города, в сущности, не живут по-настоящему. Их очи занавешены узорным покровом Пиксельного Мышления - клишированных представлений о человеке, социуме и вселенной, удобных в быту, но притупляющих творческий разум. Раб ПМ соображает быстро и плоско, сводя все многообразие межличностных ситуаций, любая из которых принципиально неповторима, к дюжине-двум общих и полых фраз. А махинаторы, высокопоставленные и теневые, этим пользуются: им достаточно нажать на воображаемую клавишу, и в мозгу жертвы активизируется нужный кластер ПМ. Готово, клиент заморочен, можно доить его тепленьким, он не окажет сопротивления, еще и в благодарностях рассыплется.
Слова, таким образом, перестали обозначать реальные предметы и явления; слова бессовестно лгут нам на каждом шагу. Одна из немногих областей, где ПМ не успело катастрофически насвинячить, - секс (а другая, дополним ивановскую теорию, - смерть). Зона безмолвия, месторождение искренности и истинности. Моржов втаскивает женщин в интимные отношения не ради собственного удовольствия, а дабы те наконец очнулись, продрались через узорный покров к самим себе.
Ну, не грубо за шиворот втаскивает; виоленсии Борис Данилович чужд. Он кропотливо нащупывает подходы, разрабатывает хитрую стратегию осад, для разных крепостей разную. Часто терпит поражение; но уж коли одержит победу... «Моржов... поднял к куполу беседки длинные, гладкие ноги Милены и развел их, словно раскрыл книгу на аналое». Недавно рецензент влиятельной газеты подцепил это сравнение брезгливыми пальцами и продемонстрировал аудитории как образчик безвкусицы на грани святотатства. Меж тем Иванов тут особых Америк не открывает. «Когда настала ночь, была мне милость дарована, алтарные врата отворены, и в темноте светилась и медленно клонилась нагота», - писал на ту же мелодию Арсений Тарковский в 1962-м. Проникновение штука отчетливо сакральная, кривись не кривись.
А по законам романа «Блуда и МУДО» - сакральная в квадрате, в кубе. Моржову дано видеть, как сквозь кожу томимой похотью женщины, подобно Особи из одноименного кино, проступает мерцоид: ее двойник-соперник, не умеющий отнекиваться и лицемерить. Сперва кажется, что мерцоид всего лишь олицетворение физиологического влечения. Но ближе к эпилогу один из женских персонажей погибает, и нам уготован шок. Девушка Аленушка мертвехонька, а ее мерцоид цел; он боится щекотки, движется, разговаривает с Моржовым. Так вот что спасал герой на протяжении пятисот с лишним страниц, вот что в меру разумения и доступных средств высвобождал в ближних: не либидо, а душу.
Или следует выразиться иначе: либидо, то есть душу?

Что не съем, то понадкусываю
В книге присутствует и сюжетная линия поизвилистей, сатирически-плутовская, но она не столь любопытна. То бишь более стандартна. Гм, а если совсем начистоту - смонтирована из готовых мотивов, понадерганных там и сям: из Гоголя, американских жанровых фильмов вроде классической «Аферы», романа самого Иванова «Географ глобус пропил». Мастеровито смонтирована, не придерешься.
Беда, однако, в том, что и панэротическую линию абсолютно оригинальной счесть тяжело. Первое, что приходит на ум в связи с нею, - произведения Мишеля Уэльбека, в которых темная экзистенциальная влага эроса противопоставляется антигуманному и фальшивому благополучию западной цивилизации. Иванов не читал Уэльбека? Не смешите наши ботинки; сама фамилия «Моржов» похожа на травестийный русский инвариант французского Houellebecq. Впрочем, одновременно в ней угадывается отзвук другого имени, широко известного читающей публике: А Хули. Женщины-лисицы из «Священной книги оборотня». Это раз.
ПМ и мерцоид - лишь малая часть джомолунгмы неологизмов, нависающей над скромным ковязинским пейзажем. Например, там есть еще фамильон, ОБЖ, КВ, ОПГ - и, главное, ДП(ПНН). Все аббревиатуры Иванова смеху ради омонимичны уже существующим, а расшифровываются иначе. Вот и ДП(ПНН) значит не то, что ДПП(NN) у Виктора Пелевина. Откровенно не то, до глумливости. Это два.
Намек очерчен, вызов брошен. Чем блуда (глобальная заморочка, всемирный трабл) хуже баблоса из Empire V, а Пиксельное Мышление - гламура-дискурса? Иванов, как и Пелевин, предлагает систему остроумных терминов, способную объяснить (вывернуть наизнанку) абсолютно все про- исходящее вокруг нас. При этом ему не приходит в голову, что такая система, уже в силу своей функциональности и беспримерной внятности, - не что иное, как ПМ-штрих, ложь о лжи. А может быть, и приходит. Пермский самородок не настолько прост. Он не пародирует, не заимствует, не завидует; он делает нечто четвертое, делает очень давно.
Писательская карьера Алексея Иванова началась с фантастических повестей - и ими же чуть не закончилась. Цех фантастов в лице некоего семинарского функционера смешал эти повести с грязью и нанес молодому литератору глубокую рану, которую тот зализывал, переквалифицировавшись из прозаика в преподавателя и краеведа.
Лишь через много лет издателям были предложены романы «Сердце пармы» и «Географ глобус пропил». Первый оказался опытом высокой исторической фэнтези, но в таком качестве его никто не догадался рас­смотреть, потому что причудливое и вдохновенное «Сердце пармы» не укладывалось в тогдашний фэнтезийный контекст ни по формату, ни по масштабу. Солидный литистеблишмент вылазку Иванова также проигнорировал: «Парму» вышвырнули из букеровского лонг-листа под предлогом ее «низкого уровня». Второй, «Географ», по странной прихоти автора воспроизводил схему советской «школьной повести», только к этой почтенной схеме Алексей вызывающе присобачил историю далеко не платонической любви учителя к несовершеннолетней ученице.
Потом за раскрутку писателя взялось издательство «Азбука»; «Золото бунта» - дерзкий сплав голливудских сюжетных канонов и уральской этнографической фактуры, - выпущенное в свет беспрецедентным стартовым тиражом, принесло Иванову крупные гонорары и популярность, но со свистом пролетело мимо премии «Большая книга» (именно после этого романист и отказался от дальнейшего участия в каких бы то ни было премиальных гонках).
Предпоследний выпад: весной 2007-го, на пике ажиотажа вокруг всяческих Casual и «Духless», «Азбука» публикует пространный и наукообразный путеводитель по Северному Уралу под ироническим (чтобы не сказать желчным) титулом «Message: Чусовая». И вот теперь - «Блуда и МУДО» с ее «универсальной» системой терминов; с ее ДП(ПНН).
История повторяется опять и опять. Как Моржов неутомимо штурмовал женщин, так Иванов штурмует одну оклишевшую, окостеневшую рыночную константу за другой - или, по крайней мере, манифестирует готовность к штурму. Не ради собственного удовольствия: у него есть что предложить побежденной, и это что-то, возможно, наполнит ее животворными соками, преобразит, позволит родиться заново. Покамест весь его пыл - будто об стенку горох; Моржов был удачливее. Во всяком случае, с женщинами - да.
Выше упоминалось, что малооплачиваемый методист МУДО сорил деньгами направо и налево. Так вот, финансовые поступления в его карман обеспечивались московскими продажами арт-объектов под загадочным родовым названием «пластины».
Не картины, не гравюры, не скульптуры; не мышонок, не лягушка: нечто промежуточное. Не опознаваемое ключевой таргет-группой - или не при­- нимаемое ею всерьез.
«Моржов не числил свои пластины ни по разряду реализма, ни по разряду концептуального искусства. Ну их к бесу, эти разряды. Он делает просто декор - декор для стиля хай-тек... Ему рассказали, что со «Староарбатской биеннале» его пластины уехали в какие-то компьютерные офисы и промышленные рекреации. Все его проданные циклы до единого - и «Городские углы», и «Рельсы и шпалы», и «Изгибы», и «Еловые стволы». А вот салоны, музеи и частные коллекционеры интереса к пластинам не проявили. Ну что ж, правильно. Рукотворная и жеманная среда художественно организованного мик-рокосма отвергала Моржова, а техногенные и функциональные площади хай-тека прямо-таки намагничивали пластины на себя».
С одной стороны, печальная ситуация. А с другой - смешная и, в сущности, бестревожная. Мерцоид дышит где хочет, намагничивай его или отвергай.
Может, и впрямь - ну их к бесу, эти разряды?


Версия для печати

АВТОРЫ
Леонтьев Ярослав
Топоров Адриан
Чарный Семен
Азольский Анатолий
Андреева Анна
Аммосов Юрий
Арпишкин Юрий
Астров Андрей
Бахарева Мария
Бессуднов Алексей
Бойко Андрей
Болмат Сергей
Боссарт Алла
Брисенко Дмитрий
Бутрин Дмитрий
Быков Дмитрий
Веселая Елена
Воденников Дмитрий
Володин Алексей
Волохов Михаил
Газарян Карен
Гамалов Андрей
Галковский Дмитрий
Глущенко Ирина
Говор Елена
Горелов Денис
Громов Андрей
Губин Дмитрий
Гурфинкель Юрий
Данилов Дмитрий
Делягин Михаил
Дмитриев-Арбатский Сергей
Долгинова Евгения
Дорожкин Эдуард
Дудинский Игорь
Еременко Алексей
Жарков Василий
Йозефавичус Геннадий
Ипполитов Аркадий
Кашин Олег
Кабанова Ольга
Кагарлицкий Борис
Кантор Максим
Караулов Игорь
Клименко Евгений
Ковалев Андрей
Корк Бертольд
Красовский Антон
Крижевский Алексей
Кузьминская Анна
Кузьминский Борис
Куприянов Борис
Лазутин Леонид
Левина Анна
Липницкий Александр
Лукьянова Ирина
Мальгин Андрей
Мальцев Игорь
Маслова Лидия
Мелихов Александр
Милов Евгений
Митрофанов Алексей
Михайлова Ольга
Михин Михаил
Можаев Александр
Морозов Александр
Москвина Татьяна
Мухина Антонина
Новикова Мариам
Носов Сергей
Ольшанский Дмитрий
Павлов Валерий
Парамонов Борис
Пахмутова Мария
Пирогов Лев
Пищикова Евгения
Поляков Дмитрий
Порошин Игорь
Покоева Ирина
Прилепин Захар
Проскурин Олег
Прусс Ирина
Пряников Павел
Пыхова Наталья
Русанов Александр
Сапрыкин Юрий
Сараскина Людмила
Семеляк Максим
Смирнов-Греч Глеб
Степанова Мария
Сусленков Виталий
Сырникова Людмила
Толстая Наталья
Толстая Татьяна
Толстой Иван
Тимофеевский Александр
Тыкулов Денис
Фрумкина Ревекка
Харитонов Михаил
Храмчихин Александр
Черноморский Павел
Чеховская Анастасия
Чугунова Елена
Чудакова Мариэтта
Шадронов Вячеслав
Шалимов Александр
Шелин Сергей
Шерга Екатерина
Янышев Санджар

© 2007—2009 «Русская жизнь»

При цитировании гиперссылка на www.rulife.ru обязательна

Расскажи о сайте: