Русская жизнь
Новости издательстваО журналеПодписка на журналГде купить журналАрхив
  
НАСУЩНОЕ
Драмы
Хроники
БЫЛОЕ
«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»
Топоров Адриан 
Зоил сермяжный и посконный

Бахарева Мария 
По Садовому кольцу

ДУМЫ
Кагарлицкий Борис 
Cчет на миллионы

Долгинова Евгения 
Несвятая простота

ОБРАЗЫ
Ипполитов Аркадий 
Ожидатели Августа

Воденников Дмитрий 
О счастье

Харитонов Михаил 
Кассандра

Данилов Дмитрий 
Пузыри бытия

Парамонов Борис 
Шансон рюсс

ЛИЦА
Кашин Олег 
«Настоящий диссидент, только русский»

ГРАЖДАНСТВО
Долгинова Евгения 
Похожие на домашних

Толстая Наталья 
Дар Круковского

ВОИНСТВО
Храмчихин Александр 
Непотопляемый

МЕЩАНСТВО
Пищикова Евгения 
Очередь

ХУДОЖЕСТВО
Проскурин Олег 
Посмертное братство

Быков Дмитрий 
Могу

ДУМЫ Москва
на главную 10 сентября 2008 года

Москаль

Опыт апологии москализма


Художник Дмитрий Коротченко

«Москвич» — это автомобиль. Во всяком случае, был. Дрянной, говорят; не знаю, самому водить не приходилось, владеть — тем более. Так или иначе, в две тыщи шестом завод окончательно обанкротился, и больше «москвичей» не будет. Старье, конечно, еще бегает, можно посмотреть. Но это и всё.

Примерно то же можно сказать и о людях. Традиционный тип коренного жителя столицы окончательно обанкротился примерно в те же годы. Больше такого не выпускают, и вряд ли выпустят. Так что имеет смысл... ну, не проливать же слезы, Москва слез не любит и слезам не верит.

Но хотя бы посмотреть, что мы потеряли. Может, потом когда-нибудь пригодится.

Итак, «московский человек», краткий курс. Каким он был и каким он больше, наверное, уже не будет, если не случится чуда.

***
В любом сколько-нибудь уважающем себя государстве есть «главный город». Не обязательно это официальная столица, где сидят «нáбольшие начальники». С развитием средств связи появилась даже привычка выносить управленческие дела в какой-нибудь тихий уголок, чтобы их там тихонько обделывать, не раздражая граждан. Правда, довольно часто тихий уголок разрастается. Вашингтон сейчас — не просто столица Америки, но и большой город. Но все равно понятно, что «главные города» — это NY и LA.

«Главный город» обычно играет роль гостиного двора для страны в целом. Это нечто открытое наружу, натоптанное захожим людом и населенное какой-то человеческой сборной солянкой. Как правило, это место, где делают бизнес, что-нибудь выставляют и показывают, проворачивают всякие дела, ну и туристический бизнес, конечно, цветет и пахнет. Как иначе-то.

Само понятие «коренного жителя» относительно города-гостиницы выглядит оксюмороном. В гостинице нет постоянных жителей, это ведь не настоящий дом. В гостиницу ведь именно что наезжают. Немногочисленные же постоянные обитатели такого места довольно быстро приобретают черты и ухватки гостиничной обслуги, довольно-таки неприятные. Но что поделать — в таком месте это единственно возможная форма идентичности.

Россия в этом отношении не сильно отличалась от всяких прочих европ. Санкт-Петербург когда-то был выстроен именно по такой модели: город для всех и не для кого. За это коренные русские люди его не любили, называли «умышленным городом» и призывали не верить Невскому проспекту, — который, впрочем, никакой веры в себя не ждал и не хотел, на сердце не посягал, его интересовали головы и кошельки.

Зато «коренной москвич», в отличие от петербуржца, — который мог быть характерным, типическим, но о корнях ему лучше бы не заикаться, — таки существовал. Он многажды воспет всяческими, условно говоря, Гиляровскими. Впрочем, «дядя Гиляй» просто сохранился в советском культурном космосе, а другие живописатели тех же явлений были по разным причинам забыты (а то и зачищены).

Не соревнуясь с Гиляровским, — что было бы и глупо, из нашего-то времени спорить с очевидцами, — я все же напомню, что это было такое.

В дальнейшем я буду пользоваться словом «москаль». Этот оскорбительный украинизм здесь подходит больше, чем этнографическое «москвич». Хотя бы потому, что москаль остается москалем и вне Москвы. Более того, некоторые характерные черты московского типа сейчас легче сыскать, скажем, в Зауралье. Но пошло все отсюда, с Белокаменной.

Москаль — это совершенно особый культурно-исторический тип. В дальнейшем он был потеснен советским человеком, а потом и вовсе повывелся. Корни его еще не совсем выкорчеваны, несмотря на все усилия, но тем не менее, представить себе чисто москальское общество нам сложно.

Однако ж попробуем, не забывая об исторической ретроспективе и опираясь на источники, в основном исторические и литературные.

Реальная история Москвы — то есть та история, которая для города актуальна и посейчас, — начинается где-то с пятнадцатого века, то есть с Ивана Третьего. Тогда Москва стала центром интеграции русских земель — то есть процесса, который тогда назывался менее политкорректным словом «собирание».

Если говорить более конкретно, московские князья были главными инвесторами и главными же выгодополучателями такого дела, потому что для собираемых земель этот процесс выглядел скорее убыточным, иногда до слез, а то и до крови.

Но Москва свою прибыль с него сняла — и никогда не забывала, какой вкусной она была. Такое не забывается, даже когда все обстоятельства уже ушли из памяти.

Тут нужно добавить. Москва воевала не столько войсками, сколько деньгами.

Впрочем, так всегда: война ведется капиталами, а не только штыками: сначала золото, потом булат. Но в случае собирания русских земель это было как-то особенно наглядно.

С тех пор в душе коренного природного москвича живет горячий интерес ко внешнеполитическим и региональным инициативам, в которых москаль чует для себя возможность подняться и заработать — и лично, и «всему опчеству». Москаль любит «воевать земли», это у него в крови.

Разумеется, под словом «воевать» вовсе не имеется в виду личное участие: речь идет скорее об инвестировании, в широком смысле этого слова. Коренные москвичи, дай им волю, с удовольствием скинутся деньгами на «экспедицию» куда-нибудь, с целью присоединения кого-нибудь, дабы там похозяйствовать и извлечь из этого денежку. Хозяйствовать же москвич очень любит, потому что очень любит как деньги, так и процесс их получения.

Отсюда же и такое свойство коренного москаля, как несентиментальность. Речь идет не о какой-то жестокости или безжалостности по типу кавказской, о нет, а о крайне критическом отношении к любым демонстративным проявлениям страдания. Если человек плачет, москаль сначала думает, что он хочет зажать денежку, которую он должен москалю. И только если человек предъявит железные доказательства, что у него горе, — тогда москаль может проникнуться. Вид открытой раны может навести москаля на мысль, что надо бы помочь материально — потому что другой помощи он не понимает. «Москва слезам не верит» — это совсем даже не метафора. Москаля отчасти оправдывает то, что он безжалостен и по отношению к себе. «Сдюжим» — обычное его отношение к страданию, боли, сердечной муке. Правда, иногда это играет злую шутку: если уж москаля срывает с нарезки, он ведет себя бессмысленно и беспощадно, а не просто беспощадно.

Можно сказать, что классические москали — это военно-торговый народ, ориентированный на внешнюю экспансию, в которой они видят основной источник выгод.

Другое дело, что этим свойствам так и не дали развернуться по-настоящему. В отличие, скажем, от тех же англичан, которые сумели сполна самореализоваться именно в подобном качестве, москали, увы, не натешились по-настоящему богатством и властью, а теперь, кажется, уже поздно. Ну что ж, не всем везет. Русская история вообще не особо везучая. Впрочем, бывает и хуже...

Чтобы завершить тему «старинной Москвы». К концу шестнадцатого века, население города насчитывало около ста тысяч человек. Примерно столько же было в тогдашнем Лондоне, в Париже — вдвое больше. Прочие русские города имели численность от пары тысяч до восьми, то есть оставались, по сути, большими деревнями. Можно себе представить масштаб московского успеха.

Что было дальше?

После сверхуспешного правления Ивана Третьего дела пошли хуже. Начались государственные эксперименты Ивана Четвертого, более известного как Грозный. Интересно, что они начались с его бегства в Александровскую слободу (ныне город Александров), то есть с удаления из Москвы как таковой.

Интересно еще и вот что. Лозунгом опричнины было «наведение порядка», по тогдашнему — «истребление крамолы». Крамола, скорее всего, и в самом деле была. Но вот опричнина запомнилась не самым лучшим образом. И не столько из-за жестоких казней — вообще-то на европейском фоне гибель нескольких сотен человек (реальное число жертв опричнины) смотрится не столь авантажно — сколько экономическим кризисом, знаменитой Порухой восьмидесятых годов шестнадцатого века, закономерно продолжившейся Смутой.

Опять же, все это запечатлелось и отложилось в коллективной памяти. С тех самых пор москвичи твердо усвоили: любые попытки «навести правильный государственный строй» кончаются опричниной, голодовками и смутой, чреватой потерей суверенитета и поляками в Кремле. Заметим, что российская история это неизменно подтверждает. Мы, нынешние, помним ту же самую последовательность — сначала «укрепление трудовой дисциплины», потом экономический кризис наших восьмидесятых, потом смута. Все знакомо, ага-ага.

Недоверие к любым усилиям власти по наведению законности и правопорядка — коренное, врожденное свойство истинно московского менталитета. В сочетании с претензией на личное благосостояние оно привило терпимость к поборам и взяткам. Москаль в глубине души считает, что правильный порядок — это не когда городские стражники не берут взяток, а когда у него в кармане достаточно денег, чтобы стражникам эти взятки платить. «И все довольны». Кстати, эту москальскую черту переняли и нынешние москвичи — увы, с понижением и опошлением темы, поскольку они смирились со своей бедностью, а коренной природный москаль не смиряется с ней никогда.

Смута, кончившаяся польской интервенцией, оставила свой след в москальских душах. В частности, пресловутый «великодержавный шовинизм», то есть глубокое недоверие к иностранцам — при искренней любви к западным вещичкам, штукам и придумкам — ведет свое начало именно с этих времен. Поляки оставили по себе настолько недобрую память, что все последующие злоключения этого народа настоящему москалю всегда кажутся заслуженными, а то и недостаточными. Достоевский, родившийся в Первопрестольной, хоть и «петербургский писатель», показал себя настоящим природным москалем, когда написал в «Дневнике писателя»: «Все спасутся, кроме поляков». Отказать историческому врагу Москвы в вечном спасении — это очень по-москальски.

Окончание Смуты совершилось, опять же, в лучших москальских традициях. В отличие от первого, неудачного, ополчения под руководством Ляпунова и Заруцкого, нижегородская инициатива посадского старосты Козьмы Минина началась со сбора денег. Инвестиции в национальное освобождение собирались не без обычной москальской принудиловки: «заложим жен и детей наших» — знаете ли, лозунг, которому трудно следовать совсем уж добровольно и с песнями.

Зато результат был достигнут. Ярославский Совет всея земли оказался вполне дееспособным, и летом ополчение было уже у московских ворот. Город был осажден и в конце концов сдался.

Интересно, что памятник Минину и Пожарскому в 1818 году был поставлен на народные средства. Благодарные потомки москалей почтили рублем — истинной своею святынею — самую успешную политическую инвестицию народа в свою историю.

Вложения в независимость окупились стократ, несмотря на все слезы, которые довелось пролить и до и после того. Впрочем, слезам, как уже было сказано, москаль не верит, даже своим.

***
Петр, как известно, столицу перенес — прямо по американской логике: сделать технический город, где размещались бы «учреждения». Но не нужно думать, что Москва была совсем уж обижена. Тем же Петром в Москве были основаны первые светские учебные заведения: например, Школа математических и навигационных наук, Артиллерийская, Инженерная, Медицинская, Школа канцелярских служащих и так далее. Увенчалось все это при Екатерине — Университетом. Москва с тех пор стала «столицей русской образованности», опять же в грубом, приземленном смысле: стишков тут не писали, а учили делу. С тех пор так оно и осталось: московское образование всегда имело практическую направленность.

В дальнейшем Государство Российское Москву не обижало — а уж после наполеоновской эпопеи и вовсе согласилось с тем, что она, Москва, была и остается «историческим сердцем страны», что было жестко зафиксировано в важнейшем государственном ритуале — коронации: русские цари венчались на царство только в Успенском соборе. Впоследствии отставленный Питер попытался создать аналогичную легенду — но претензия была не на историю, а на культуру, то есть на что-то заведомо внеисторическое. Это, конечно, труба пониже и дым пожиже. «Культурка» какая-то, хе-хе.

Но мы опять забежали вперед. Так или иначе, Первопрестольная была похожа не на горемычную брошенную мамочку, а скорее на неглупую жесткую тещу, которая хоть и отпустила свое дитятко — Государство Российское — за Питер замуж, но к зятьку относится неприязненно и умеет в случае чего стоять на своем. Свои права Москва всегда знала и при случае ими пользовалась.

И еще одно. Традиционная Москва, несмотря на свое хлебосольство и гостеприимство — как правило, небескорыстное — оставалась очень закрытым городом. Несмотря на распространенность москальского типа, самые коренные москали обитали именно в Москве. Поэтому «общечеловеческим» городом-гостиницей она не становилась. Может быть, при другой версии русской истории чем-то таким стал бы Новгород — не случайно он назывался так, как обычно называются такие города, как Карфаген («новый город») и Нью-Йорк.

Но Москва — это центр земельной и ресурсной интеграции, а не человеческой. Толпа прибывала и убывала, а коренные москали крепко сидели на своих местах.

Что касается развития, Москва и москали всегда тянули одеяло на себя. В частности, Москва удержала за собой центральное положение связующего узла пространства империи. Все знают, что первая — Николаевская — железная дорога в России связала Москву и Петербург. Но и в дальнейшем основные железнодорожные линии упирались в Москву. И не только потому, что она-де оставалась «естественным транспортным центром». Ничего естественного в мире вообще не бывает. Тут действовал именно интерес, и частный и казенный, но завязанный на все ту же москальскую логику: переть вовне, чтобы что-то получить и привезти к себе домой битком набитый воз.

О революционности москалей мы уже говорили. В какой-то момент москали — как московские, так и «по всей стране», — сочли свержение самодержавия выгодным и перспективным делом. Не надо забывать, что монархизм москаля всегда был довольно-таки условным. Царя почитали не как «священного правителя», а как собственное творение. Москали никогда по-настоящему не забывали, что трон Романовых воздвигнут на народные средства. И когда им показалось, что вложения не оправдываются, они заинтересовались республиканским проектом.

Тут, однако ж, не повезло. Проект оказался в руках людей нечестных и в результате провалился. Если посмотреть с этой точки зрения, Октябрьская революция была банкротством Февральской. В том числе и в самом буквальном смысле слова — «керенки», которыми топили печки, никто никогда не забывал, даже когда перемерли последние свидетели. Хотя мы тоже это видели — при Гайдаре. И тоже вряд ли забудем: даже очень разведенный — во всех смыслах этого слова — москаль никогда не забывает, когда его крепко надули. Другое дело, что сделать из того правильные выводы ему мешает то самое разведение. Но об этом позже.

***
Исследователи духовного облика москвича согласно отмечают «московский крепкий уклад», «крепкий быт». Это словосочетание сейчас не очень понятно, поэтому о нем стоит сказать подробнее.

«Быт» — очень москальское слово. Это прямое производное от глагола существования. Книжное заумное «бытие» относится к «быту» как надстройка к базису. «Быт», он же «уклад» — это основа всего.

«Крепкий быт» для москаля — это, прежде всего, его хозяйство. Нечто, с чего он имеет прибыль. Москаль мыслит в категориях прибылей и убытков, «что я с того имею» и «что с меня за это спросят». Если ему каким-то образом не давать думать в этих, так сказать, координатах, он тут же стремительно глупеет.

Стоит, однако, отметить, что москаль, при всей своей тороватости и оборотистости, не «бизнесмен» в современном смысле этого слова. Современный «бизнес» — это систематизированое надувательство, основанное на быстроте и ловкости рук, а не на основательности. Идеальная современная бизнес-структура состоит из трех человечков, пяти мобилок, факса-принтера, нескольких счетов в разных банках — и умной головы, которая все это соединяет в нужную конфигурацию. Москалю это непонятно. Какое же это хозяйство? Так, баловство одно.

При том под хозяйством природный москаль может понимать все что угодно, лишь бы имелись его сущностные признаки. Самый главный из них — крепкий забор. Все, что огорожено, может быть хозяйством. Даже если это область знаний. Если москалю случается стать, скажем, ученым, он обычно оберегает свою тему так же, как его прадед свой двор, — то есть старается посторонних туда не пускать, а только своих, проверенных, и обязательно держит пару злых собак. При этом лезть на чужие участки — например, высказываться по темам, в которых мало что понимает — москалю не западло. Пущай чужие сами обороняются.

Это не значит, что москали — бирюки вроде каких-нибудь эпических финнов. Ну нет. Например, они любят похвастаться. Знаменитое некогда московское радушие — это прежде всего хвастовство, «вот у меня всего сколько есть». Другое дело, что москаль готов платить за удовольствия, а похвальба ему — удовольствие. На этой черте москаля можно поймать, что часто и случается. В коренной традиционной Москве приживалы и нищеброды чувствовали себя неплохо, потому что всегда было куда ткнуться и получить за поклоны и лесть свою рюмочку и корочку.

Что касается сферы удовольствий, то москалю свойственно подходить к этому делу основательно, как и ко всему остальному. Довольно часто это, увы, означает «грешить бесстыдно, непробудно, счет потеряв ночам и дням» (очень, кстати, точное стихотворение, «с натуры»).

Уделим немного внимания московской религиозности. Из всего вышесказанного ясно, что особенно глубокого благочестия от москаля ожидать не стоит. Отчасти это и правда — однако, не вся правда. Просто москаль подходит к духовной жизни согласно все той же логике инвестирования во внешнюю компанию. Если уж москаль собрался в Царствие Небесное, он будет вкладываться в это предприятие серьезно: сотнями свечей, тысячами поклонов и так далее. Москаль молится, как дрова рубит, — основательно. Не любя тонкостей и выдумок (в серьезном деле их быть не должно), он уважает точность, поэтому боится неисправных книг и учений. Но не возражает против явных религиозных экспериментов, в которых видит путь к быстрой прибыли в духе.

В позднюю эпоху Москва стала прибежищем разнообразных староверов всех мастей, различных сектантов, всяких толков и перетолков. Как правило, руководили всеми этими духовными движениями люди, умеющие управляться с капиталами — включая капитал социальный и даже метафизический. По этой же логике русские купчины вкладывались в революцию: они чуяли перспективное дело. То, что это дело в результате сожрет саму идею капитала, было, конечно, для них непредставимо, так как противоречило историческому опыту.

Тут, пожалуй, скажем пару слов об отношении москаля к закону земному.

Как, наверное, ясно из вышесказанного, москалю чужда мысль о том, что закон есть нечто священное. Напротив, он — «что дышло». В этом нет, кстати, ничего дикого и ужасного — напротив, это сугубый реализм, который всегда отличал москаля вообще и москвича в особенности. Полиция, следствие и суд — это человеческие учреждения довольно сложные, затратные и не слишком хорошо работающие. Когда они начинают особенно шустрить и напрягаться, москвич вспоминает об опричнине — она у него зашита в культурно-исторической памяти. С другой стороны, не обманешь — не продашь, а москвичи ориентированы на военно-торговую экспансию... Что поделать, жизнь такая. Поэтому всяческая изнанка жизни в Москве всегда была довольно-таки толстой, войлочной. Всегда водились нехорошие люди, опасные места и так далее. Воровство и мздоимство цвело и даже считалось терпимым, пока оставалось в рамках и не мешало росту и процветанию.

Кстати, забегая вперед: в советский период порядка в Москве стало сильно больше. Правда, для этого пришлось прибегнуть к мерам чрезвычайным. Например, стереть с лица земли — буквально — целый ряд мест, связанных с традиционной московской преступностью. Например, пресловутую Хитровку, главное злачное место Москвы, новые власти зачистили, — в современном смысле слова — а потом застроили, чтобы уж ничего на этом месте не напоминало о грешном прошлом. Так же поступили и со всеми прочими опасными местами. О людях не говорим: тут уж никто не цацкался. Москвичи, впрочем, восприняли это спокойно, согласно своему традиционному мировоззрению. Воруешь — не попадайся, попался — не жалуйся...

Чем прорвало в девяностые, думаю, напоминать не нужно. Впрочем, это уже была не та Москва и не те москвичи.

***
Москва советская — это совершенно особая статья.

Сначала город изрядно выморили: голод, холод, обычные дела войны, особенно гражданской. Но коренных москвичей трудно выморить голодом и холодом: это крепкая порода.

Зато потом в город хлынула масса люда, не имевшего в себе правильного московского строя.

Тут мы попадаем в фактологическую ловушку. Точных сведений по этому вопросу — кто и когда понаехал в двадцатые-тридцатые годы — взять негде. По воспоминаниям современников — вынужденно осторожных — человеческий состав города сменился очень сильно и весьма хаотично. Назабрасывало разных — начиная от местечковых евреев (которые в ту пору массово переезжали в столицу и очень быстро устраивались) и кончая подмосковными крестьянами. Последние, впрочем, были, по сути, москалями, они и так рано или поздно пополнили бы собой московские ряды: исход Подмосковья в стремительно разрастающийся город был делом исторически решенным. Большевики, скорее, сорвали процесс.

Тем не менее, огромную массу пришлых людей город более-менее переварил. Сейчас «коренным москвичом» считается человек, имеющий за собой три поколения столичных жителей. Из чего следует, что о настоящей москальской породе тут уже говорить не приходится, но все-таки.

В дальнейшем огромную роль в изменении духовного облика москвича сыграли два фактора: эвакуация и лимит.

Москву, как известно, немцы не взяли. Но москвичи положили в ополчении цвет города. Еще больше толковых московских людей были увезены в глубокий тыл — в Ашхабады и Ташкенты — ковать оружие победы. Вернулись далеко не все. Опять же, тут трудно сказать, сколько именно осталось поднимать хозяйства всяких азиатских республик. Кого-то потом таскали по всему Союзу: знаю людей, которые не могли вернуться в Москву десятилетиями. Многие так и осели у черта на рогах. С другой стороны, целенаправленный завоз «неквалифицированной рабочей силы» из депрессивных регионов сильно разбавил московскую породу, причем отнюдь не в лучшую сторону. В частности, именно лимита стала питательной основой для появления классической гопоты: не традиционной московской преступности, которая всегда была разновидностью хозяйствования, а вот именно гопоты, от которой пошел бессмысленный вред людям. Традиционные москвичи к гопоте относились с ненавистью — именно по причине ее бессмысленности. Но это было уже потом.

Однако советская власть оказала Москве одну услугу: благодаря институту прописки и прочим цеплялкам и крючкам сюда не съезжались массово люди с национальных окраин. В результате город оставался более-менее русским — и москальским — до самых девяностых, когда начался великий шурум-бурум.

Стоит сказать несколько слов и об этом. В девяностые Москва стала центром «бизнеса». Этот бизнес, однако, был абсолютно не москальским по духу — либо обхопывание-обхлопывание по принципу «украл — убежал», либо прямой разбой. Коренному москвичу, понятное дело, разбойники были как-то понятнее, чем юркие пронырливые человечки, выписывающие на себя какие-то там «невозвратные кредиты», поэтому к рекам крови на улицах они относились не так чтоб уж очень нервно. Зашевелились они, когда бандиты начали докапываться до квартир, дач и прочего хозяйства: тут уж захотелось порядка.

Примерно с двухтысячного года в Москву хлынул поток «лиц национальностей». Почему и как он хлынул, мы тут объяснять не будем — и места мало, и пришлось бы назвать всяких больших людей, которых лучше к ночи не поминать, да и днем нежелательно: у них есть привычка обижаться, судиться с обидчиками, и суды всегда почему-то выигрывать. Зафиксируем факт: сейчас в Москве кое-где уже трудно услышать русскую речь — и потому что русских мало, и потому, что они в основном молчат, а приезжие галдят очень громко.

Возродится ли когда москальский дух? Вряд ли, если только, повторяю, не случится какого-нибудь чуда. Но москали не верят в чудеса.

Возможно, это их слабость.


Версия для печати

АВТОРЫ
Леонтьев Ярослав
Топоров Адриан
Чарный Семен
Азольский Анатолий
Андреева Анна
Аммосов Юрий
Арпишкин Юрий
Астров Андрей
Бахарева Мария
Бессуднов Алексей
Бойко Андрей
Болмат Сергей
Боссарт Алла
Брисенко Дмитрий
Бутрин Дмитрий
Быков Дмитрий
Веселая Елена
Воденников Дмитрий
Володин Алексей
Волохов Михаил
Газарян Карен
Гамалов Андрей
Галковский Дмитрий
Глущенко Ирина
Говор Елена
Горелов Денис
Громов Андрей
Губин Дмитрий
Гурфинкель Юрий
Данилов Дмитрий
Делягин Михаил
Дмитриев-Арбатский Сергей
Долгинова Евгения
Дорожкин Эдуард
Дудинский Игорь
Еременко Алексей
Жарков Василий
Йозефавичус Геннадий
Ипполитов Аркадий
Кашин Олег
Кабанова Ольга
Кагарлицкий Борис
Кантор Максим
Караулов Игорь
Клименко Евгений
Ковалев Андрей
Корк Бертольд
Красовский Антон
Крижевский Алексей
Кузьминская Анна
Кузьминский Борис
Куприянов Борис
Лазутин Леонид
Левина Анна
Липницкий Александр
Лукьянова Ирина
Мальгин Андрей
Мальцев Игорь
Маслова Лидия
Мелихов Александр
Милов Евгений
Митрофанов Алексей
Михайлова Ольга
Михин Михаил
Можаев Александр
Морозов Александр
Москвина Татьяна
Мухина Антонина
Новикова Мариам
Носов Сергей
Ольшанский Дмитрий
Павлов Валерий
Парамонов Борис
Пахмутова Мария
Пирогов Лев
Пищикова Евгения
Поляков Дмитрий
Порошин Игорь
Покоева Ирина
Прилепин Захар
Проскурин Олег
Прусс Ирина
Пряников Павел
Пыхова Наталья
Русанов Александр
Сапрыкин Юрий
Сараскина Людмила
Семеляк Максим
Смирнов-Греч Глеб
Степанова Мария
Сусленков Виталий
Сырникова Людмила
Толстая Наталья
Толстая Татьяна
Толстой Иван
Тимофеевский Александр
Тыкулов Денис
Фрумкина Ревекка
Харитонов Михаил
Храмчихин Александр
Черноморский Павел
Чеховская Анастасия
Чугунова Елена
Чудакова Мариэтта
Шадронов Вячеслав
Шалимов Александр
Шелин Сергей
Шерга Екатерина
Янышев Санджар

© 2007—2009 «Русская жизнь»

При цитировании гиперссылка на www.rulife.ru обязательна

Расскажи о сайте: