Русская жизнь
Новости издательстваО журналеПодписка на журналГде купить журналАрхив
  
НАСУЩНОЕ
Драмы
Хроники
БЫЛОЕ
«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»
Топоров Адриан 
Зоил сермяжный и посконный

Бахарева Мария 
По Садовому кольцу

ДУМЫ
Кагарлицкий Борис 
Cчет на миллионы

Долгинова Евгения 
Несвятая простота

ОБРАЗЫ
Ипполитов Аркадий 
Ожидатели Августа

Воденников Дмитрий 
О счастье

Харитонов Михаил 
Кассандра

Данилов Дмитрий 
Пузыри бытия

Парамонов Борис 
Шансон рюсс

ЛИЦА
Кашин Олег 
«Настоящий диссидент, только русский»

ГРАЖДАНСТВО
Долгинова Евгения 
Похожие на домашних

Толстая Наталья 
Дар Круковского

ВОИНСТВО
Храмчихин Александр 
Непотопляемый

МЕЩАНСТВО
Пищикова Евгения 
Очередь

ХУДОЖЕСТВО
Проскурин Олег 
Посмертное братство

Быков Дмитрий 
Могу

ЛИЦА Москва
на главную 10 сентября 2008 года

Две головы

Попов и Прокофьев: период двоевластия


Гвриил Попов. Фото Максим Авдеев

Юрий Прокофьев. Фото Максим Авдеев

I.
Константин Устинович Черненко и сам понимал, что жить ему оставалось считанные дни, и не сегодня-завтра на Красной площади пройдут торжественные его похороны. В палате ЦКБ, по случаю выборов в Верховный Совет РСФСР замаскированной под избирательный участок, Константина Устиновича навещал первый секретарь Московского горкома партии Виктор Васильевич Гришин, и на совместной фотографии, которую на следующий день (за четыре дня до похорон Черненко) на первых полосах напечатают все советские газеты, у Гришина было жуткое выражение лица, как будто он, Гришин, уже проводил Черненко в загробный мир, и теперь не может прийти в себя от увиденного.

Чуть позади Гришина стоял еще один человек — мужчина лет под пятьдесят с пышным букетом цветов в руках и с удивительно счастливым выражением лица. Заведующий орготделом Московского горкома Юрий Анатольевич Прокофьев, сопровождавший Гришина в больницу к умирающему генсеку, вероятно, знал, что зарубежные радиоголоса, уже не первую неделю подряд анонсирующие скорую смерть Константина Устиновича, называют Гришина наиболее вероятным кандидатом на пост генерального секретаря. Если Гришин уйдет в ЦК, место лидера московских коммунистов освободится и, чем черт не шутит, может быть, как раз ему, Юрию Анатольевичу, работающему в горкоме уже почти двадцать лет, удастся возглавить московскую городскую парторганизацию и стать хозяином города.

Черненко действительно умрет послезавтра, в остальном все сложится по-другому — генсеком станет Михаил Горбачев, Гришин продержится во главе города до декабря и тихо уйдет на пенсию, уступив свое место варягу с Урала Борису Ельцину. Прокофьев так и останется заведовать орготделом. Первым секретарем горкома он, однако, все равно станет — но позже, четыре года спустя, а хозяином Москвы не станет никогда, потому что у Москвы к тому времени будет уже совсем другой хозяин.

II.
У Межрегиональной депутатской группы на Съезде народных депутатов СССР было пять сопредседателей: Андрей Сахаров, Юрий Афанасьев, академик Виктор Пальм из Эстонии, Борис Ельцин и Гавриил Попов — такое демократическое Политбюро, вожди советской оппозиции. Выборы в Верховный Совет РСФСР и в Моссовет проходили одновременно, и именно это Политбюро решило, что на российские выборы демократов поведет Ельцин, а на московские — Попов. Весной 1990 года Гавриила Попова изберут председателем Моссовета, а через год на всенародных выборах — мэром Москвы. Впервые в истории советской Москвы во главе города встанет антикоммунист, и КПСС в Москве превратится в оппозиционную партию.

Юрий Прокофьев, впрочем, говорит сегодня, что такая конфигурация городской власти его вполне устраивала: «Я всегда считал, что КПСС должна быть именно политической партией, а не управленческой структурой. Когда я руководил Куйбышевским райкомом, это было ужасно — не райком, а совнархоз какой-то. Политики в нашей работе не было вообще, только хозяйственные дела. Разве это правильно? Поэтому мы не держались за управленческие функции, сами с удовольствием от них отказались в пользу Моссовета».

Юрий Прокофьев, конечно, не лукавит. У нормального человека в 1990 году не было и быть не могло никакого желания удерживать за собой управление городским хозяйством — экономика Москвы разваливалась, город то и дело оказывался на грани настоящего голода.

— Советская система окончательно рухнула, — вспоминает Гавриил Попов. — До сих пор Москва держалась на том, что отбирала продукты у других регионов, я же не мог уже ничего отбирать, потому что и в регионах к власти пришли демократы — что же мне, демократов раскулачивать? Поэтому начались перебои со всем — с табаком, с хлебом, с овощами. Единственное, что нас спасало — люди понимали, что нашей вины в этом нет, и что мы сделаем все, чтобы им помочь. К осени девяностого три миллиона человек получили у Моссовета землю в Московской области под огороды. А во время уборки картофельных полей я распорядился, чтобы каждый десятый мешок люди имели право забирать себе. Чтобы хотя бы картошка у москвичей была.

Прокофьев тоже вспоминает об уборке картофеля:

— Моссовет не хотел посылать людей на картошку, говорили, что это пережиток административно-командной системы. Тогда мы собрали аппарат горкома, выехали в Раменское и сами начали копать картошку. Это показали по телевизору, после чего Станкевичу (Сергей Станкевич, заместитель Гавриила Попова в Моссовете. — О. К.) тоже пришлось ехать копать картошку самому, чтобы не терять авторитет, а потом и людей дали.

Продовольственный кризис 1990 года Прокофьев считает искусственным:

— Меня до сих пор удивляет, что никто не понял этой очевидной вещи. Когда при плановом хозяйстве вдруг одновременно закрываются на ремонт четыре табачные фабрики, или сразу все заводы по производству моющих средств, или предприятия по производству комбикорма для птицефабрик — то это происходит не само собой, это кто-то такое решение принимает. Я уверен, что это была диверсия. Я знаю, например, что осенью девяностого года на подъездных путях около Москвы стояли составы с мясом и маслом, но кто-то их не пускал в Москву. Кому-то было выгодно, чтобы Москва голодала. Кому? Я не знаю.

III.
7 ноября 1990 года во время демонстрации на Красной площади они единственный раз в жизни все вместе стояли на трибуне Мавзолея — Михаил Горбачев и Борис Ельцин, Юрий Прокофьев и Гавриил Попов. Противостояние Моссовета и горкома при всей видимой жесткости никогда не переходило в открытый конфликт. Даже Юрия Лужкова на должность председателя Мосгорисполкома Попову порекомендовал Прокофьев — как «наименее политизированного и наиболее адаптируемого к новым условиям», а когда в августе 1991 года перед зданием горкома на Старой площади собрались демонстранты и возникла угроза погрома, Попов прислал своего заместителя Василия Шахновского, чтобы тот вывел Прокофьева и сотрудников аппарата из здания, обеспечив их безопасность. «Я понимал, что горком не должен отвечать за все семьдесят лет», — объясняет Попов свое решение.

У Юрия Прокофьева о том дне — гораздо более мрачные воспоминания:

— Нам пришлось пройти сквозь строй, через пьяную толпу, которая улюлюкала, бросала в нас что-то, и всё это снимали иностранные телевизионщики. Меня остановили какие-то немецкие журналисты, попросили дать им комментарий, я сказал: «Вы что, разве не видите, что это фашисты?». И пошел дальше. Это был очень тяжелый день.

До разгрома здания горкома дело тогда, как известно, не дошло. Шахновский опечатал здание, а через несколько дней Прокофьеву даже разрешили забрать личные вещи — в кабинете все было на месте, исчезла только рукопись Александра Зиновьева «Буря в стакане воды». Наверное, какой-то интеллигент забрал на память.

IV.
Юрий Прокофьев находился под следствием по делу ГКЧП, но арестовывать его так и не стали, хотя гэкачепистом он, конечно, был, хоть и не входил в состав комитета.

— ГКЧП был создан в марте 1991 года Михаилом Сергеевичем Горбачевым, — говорит Прокофьев, — и я до сих пор не понимаю, почему, когда я говорил об этом на допросах в прокуратуре, это никого не интересовало. В марте, накануне поездки Горбачева в Японию, он собрал в Кремле совещание по положению в стране. Я приехал туда с Олегом Семеновичем Шениным (секретарь ЦК КПСС, был арестован по делу ГКЧП. — О. К.), присутствовали Язов и Крючков, вместо Павлова (премьер-министр СССР. — О. К.) был Догужиев, его первый заместитель. Положение в стране было действительно очень серьезное, бастовали шахтеры, останавливались домны на металлургических заводах. Горбачев сказал: «Надо, видимо, вводить в стране чрезвычайное положение. Законов, которые регулируют эти вопросы, у нас нет. Я даю вам поручение подготовить документы по введению чрезвычайного положения».

Через два месяца, в мае, был опубликован указ президента СССР «О порядке введения чрезвычайного положения в отдельных отраслях народного хозяйства и отдельных местностях СССР», который в августе 1991 года станет единственным правовым основанием для создания ГКЧП. По словам Прокофьева, тогда же был подготовлен и текст обращения к народу, констатирующий, что «политика перестройки в силу ряда причин зашла в тупик». Вводить чрезвычайное положение, однако, Горбачев не стал, и еще через три месяца, в начале августа, Прокофьева пригласил поговорить председатель КГБ СССР Владимир Крючков:

— Он говорил, что положение в стране еще более сложное, чем весной, что мы сейчас завалим уборку урожая и подготовку к зиме, и если не предпринять срочных шагов, то случится катастрофа, поэтому нужно вводить чрезвычайное положение. Он спросил меня, как москвичи отреагируют, если будет изолирован Горбачев. Я ответил, что на Горбачева всем уже наплевать, народу гораздо важнее, что будет с Ельциным. Крючков махнул рукой: «А что Ельцин? Попросим его пожить недельку на даче у Язова».

Через две недели, 16 августа, Прокофьеву позвонил Олег Шенин и сказал, что вместе с другими соратниками летит в Крым к Горбачеву разговаривать о чрезвычайном положении.

— Восемнадцатого перезвонил, сказал, что Горбачев подписывать указ отказался, но сказал им: «Черт с вами, делайте что хотите».

V.
Моральные основания участвовать в антигорбачевском заговоре у Прокофьева, как он считает, были — первым секретарем горкома он стал вопреки воле Горбачева по инициативе секретарей московских райкомов, которые после отставки Льва Зайкова (бывший первый секретарь ленинградского обкома партии сменил во главе московского горкома Бориса Ельцина в 1987 году) на специальном совещании предложили Горбачеву два варианта кадрового решения: либо он отправляет в Московский горком кого-то из своих ближайших соратников (звучали имена Анатолия Лукьянова, Аркадия Вольского и Евгения Примакова), либо первым секретарем становится Прокофьев — Москва устала от варягов, и было бы правильно поставить во главе городской парторганизации москвича.

— После совещания мы вдвоем с Горбачевым ехали в лифте в здании ЦК, и он мне говорит: «Прошу вас взять самоотвод». Я отказался, меня избрали, но с этого момента я оказался в негласной оппозиции Горбачеву.

VI.
Гавриила Попова о самоотводе никто не просил. Сам себя он сравнивает с теми московскими профессорами, которые осенью сорок первого надели шинели и пошли в ополчение.

— Пошли защищать Москву, но не собирались идти до Берлина, и потом, кто остался жив, вернулись на кафедры. Я тоже шел во власть не навсегда, только потому, что понимал, в каком состоянии находится страна, и что, если не мы, номенклатура так и не отдаст власть народу. Я был уверен, что Горбачев не сумеет отстранить номенклатуру КПСС от власти, и демократизация останется только лозунгом.

Удивительно, но демократизация и для демократов была только лозунгом — как вспоминает Попов, идею «демократической диктатуры» вместе с ним разделяли все его соратники по будущей Межрегиональной группе, и по поводу того, что демократической интеллигенции не обойтись без номенклатурного лидера, у демократов тоже было единодушное согласие.

— В Госстрой к Ельцину от нас ходил Сахаров. Ельцин с ним поговорил и согласился идти вместе с нами в народные депутаты, а Сахаров вернулся с этой встречи, смеется, говорит — табула раса!

Попов вспоминает, что Ельцин рядом с ним, Сахаровым, Афанасьевым, Собчаком чувствовал себя крайне неуверенно и не раз жаловался, что считает себя среди этих людей чужим, — но терпел, потому что понимал — так надо.

— Если бы он остался в том окружении, в котором был тогда, страна развивалась бы совсем по-другому, — говорит Попов. — Но все сложилось сами знаете как, и когда мы последний раз с ним виделись накануне выборов 1996 года, он выглядел уже совершенно сломленным человеком. Сказал мне: «Гавриил Харитонович, знали бы вы, сколько вокруг меня ворья». Но он уже не мог и не хотел ничего менять, потому что цель у него была только одна — удержать власть. Дороже власти для него ничего в жизни не было.

В тех же выражениях о Ельцине говорит и Юрий Прокофьев, два года проработавший с будущим президентом России в горкоме:

— Страсть у него была одна — власть. Он весь был посвящен власти. Я слышал, что Ельцин в Свердловске здорово выпивал, и потом о его пьянстве легенды ходили, но я два года проработал с ним, встречался каждый день, и ни разу не то что не видел его пьяным — даже ни разу запаха спиртного от него не было. Единственным допингом для него была власть. Я, например, ни разу не видел, чтобы Гришин с охраной по горкому ходил, — а Ельцин только с охраной по коридорам, и не потому, что боялся за свою безопасность, а потому, что ему очень нравились эти атрибуты. Даже когда он в троллейбусе ездил на завод имени Хруничева, на остановку приезжал на машине с мигалкой, а когда он ходил записываться в поликлинику, карточку тут же передали в кремлевскую больницу на Мичуринском, и уже оттуда к Ельцину приезжала дежурная бригада. Для него эти вещи были важнее всего, и я уверен, что если бы он стал генсеком, у нас был бы очень жесткий догматический режим, а совсем не демократия.

VII.
Демократы, впрочем, и не скрывали, что полноценная демократия никогда не относилась к их базовым ценностям — уже через несколько месяцев после победы «Демократической России» на выборах в Моссовет Гавриил Попов опубликовал статью «Что делать?», в которой призвал соратников к демонтажу системы Советов народных депутатов, а летом 1991 года, став мэром Москвы, провел в городе административную реформу, создав административные округа с назначенными префектами во главе. Когда я спросил Попова, что он, первый избранный мэр Москвы, думает об отмене выборов мэра, Попов ответил, что прямые выборы он считает ненужными:

— Массовые выборы должны быть только на низовом уровне власти, а даже на уровне районов прямые выборы несут больше вреда, чем пользы. И президента тоже выбирать напрямую бессмысленно — что народ может оценить? Ему важнее внешние проявления, посмотрите на Америку — там же все ориентируются только на то, как Обама одет и как Маккейн шепелявит. Смешно думать, что это и есть демократия. Даже советская система в этом смысле была более логично выстроена.

По мнению Попова, гораздо важнее прямых выборов — уничтожение номенклатурной системы, и даже свой уход с должности мэра он объясняет нежеланием встраиваться в номенклатуру, победа над которой к тому времени (лето 1992 года) уже казалась ему невозможной.

— Я понимал, например, что коррупция неизбежна, даже если в Моссовете большинство у противников номенклатуры. Коррупция — органическое свойство любой бюрократической системы, потому что не существует способов остановить коррупцию, если есть люди, которые распоряжаются суммами, в тысячи раз превосходящими их собственные заработки. Чем больше государства, тем больше коррупции, и коррупцию нельзя победить, можно только свести к минимуму, и способы очень просты. Во-первых, гласность. Во-вторых, сменяемость власти — я как мэр сам был заинтересован в том, чтобы мои оппоненты искали коррупционеров в моем окружении, помогая мне тем самым бороться с коррупцией. И самое главное — экономические инструменты. До сих пор все помнят, что я предлагал легализовать взятки, хотя на самом деле я предлагал не это, а систему, при которой чиновник получает легально некоторый процент от прибыли, которую дает то или иное его решение. Это не мое изобретение, это действующий во всем мире принцип государственных корпораций. Вы же понимаете, что то, что у нас сегодня называют госкорпорациями — это не более чем попытка бюрократии захватить собственность?

VIII.
Юрия Лужкова Гавриил Попов, по его словам, с самого начала ценил за то, что тот был признанным лидером московской бюрократии.

— Тот Моссовет, что был у меня, был переполнен людьми, которые мечтали участвовать в дележе собственности и ни о чем больше. С точки зрения коррупции и воровства они были гораздо более уязвимы, чем чиновники вроде Юрия Михайловича. Депутата вообще проще купить, чем чиновника, депутат гораздо более устойчив, чем чиновник (потому что его выбрал народ и никто не может снять), и если депутат начнет воровать, то его уже не остановишь. Поэтому именно Юрий Михайлович и его люди могли наиболее эффективно противостоять коррупции, реализуя те принципы, которых придерживались и мы. Но в его положении невозможно было не стать выразителем интересов номенклатуры, и меня, если бы я остался, ждала бы такая же участь. Ну, или пристрелили бы меня, если бы я сопротивлялся.

Современную Россию Попов считает страной победившей номенклатуры — по его мнению, номенклатурное развитие будет продолжаться очень долго, потому что даже если бы во власти были «конструктивные силы», никакой социальной базы у них нет, а на ее создание могут потребоваться многие годы.

IX.
Юрий Прокофьев о Гаврииле Попове отзывается почти тепло:

— Я знал его еще по тем временам, когда он работал в университете. Неглупый, со способностями, но — не хочу говорить «лживый», — двуличный. Мог приходить ко мне, говорить одно, а на следующий день на митинге — совсем другое. Потом мы снова встречались, и он вот так разводил руками: «Юрий Анатольевич, это же политика!»

Политики тогда в работе московских властей было гораздо больше, чем теперь. Митинги в поддержку демократии на Манежной площади и в других местах проходили чуть ли не ежедневно. Это сейчас мэр Москвы выступает только в передаче «Лицом к городу» на телеканале ТВЦ — тогда мэр выступал на митингах. Митингов в поддержку КПСС в Москве не было.

— Это не совсем так, — поправляет меня Прокофьев. — Один митинг мы провели — 23 февраля 1991 года, и людей у нас было больше, чем собирали демократы. Но это было один раз, потому что существовала принципиальная рекомендация Горбачева — не противопоставлять КПСС демократическому движению, выступать только на тех митингах, которые проводят демократы — как будто они давали нам выступать. Вообще, линия Горбачева мне уже тогда казалась направленной на капитуляцию перед нашими оппонентами. Например, еще перед первыми выборами народных депутатов в 1989 году была установка: мол, народ у нас грамотный, сам разберется, кого выбирать, поэтому партия не должна активно вмешиваться в предвыборную кампанию. А после выборов, когда первые секретари обкомов массово провалились, вышла передовица «Правды», в которой было написано, что выборы показали реальное отношение масс к некоторым партийным руководителям. Это просто было нечестно, и зачем была нужна такая политика, я не мог понять. Уже на выборах в Моссовет мы проигнорировали эту установку, боролись и сумели образовать в Моссовете большую фракцию коммунистов «Москва» во главе с Валерием Павлиновичем Шанцевым. И с этой фракцией Попову приходилось считаться, а Лужков потом Шанцева даже взял себе в заместители.

X.
Эпоха митингов пошла к закату уже при Гаврииле Попове — частью стихийно, частью искусственно. Именно в бытность мэром Попова московская милиция начала силой разгонять массовые выступления оппозиционеров, которыми к тому времени уже стали коммунисты.

— Разгон коммунистических митингов — это абсолютно необходимая вещь, — говорит Гавриил Попов. — Та часть номенклатуры, которая почувствовала себя обделенной, пыталась дестабилизировать ситуацию. Мы этому противостояли.

Именно угрозой дестабилизации со стороны коммунистов объяснил Попов Борису Ельцину необходимость назначения на должности начальников управлений госбезопасности и внутренних дел по Москве представителей «Демократической России». ГУВД возглавил Аркадий Мурашев, УКГБ — Евгений Савостьянов.

Во время первого разогнанного демократической милицией митинга 23 февраля 1992 года в давке (по одним данным, на митинге, по другим — в метро) умер ветеран войны, генерал в отставке Песков. Газета «День» называла его первым великомучеником нового времени, Попова это возмущало:

— Они писали, что он фронтовик, а я навел справки — в годы войны он был особистом, участвовал в расправах над солдатами и офицерами. Когда я об этом сказал, шумиха по его поводу тут же закончилась, хотя дело вообще не в этом — умер же он в давке, а не по нашей вине.

XI.
Но это будет потом, а весной 1991 года, пока «Демократическая Россия» собирала на Манежной свои митинги, московские коммунисты пытались найти асимметричный ответ наступлению демократов. В апреле в Смоленске прошло совещание руководителей парторганизаций городов-героев с участием Прокофьева. На совещании было принято обращение к коммунистам страны с призывом перед лицом общей опасности прекратить внутрипартийные разногласия. В июле аналогичное совещание прошло в Москве, на него были приглашены секретари обкомов КПСС из Сибири. Участники совещания единогласно приняли еще одно обращение к партии — уже с требованием созыва внеочередного съезда КПСС и смены всего руководства партии во главе с Михаилом Горбачевым.

— После этого на заседании Политбюро Горбачев меня раскритиковал и обещал поставить на пленуме ЦК вопрос о моем пребывании на посту первого секретаря горкома. Но наше обращение поддержали первые секретари компартий Украины и Азербайджана Станислав Иванович Гуренко и Аяз Ниязович Муталибов, и Горбачев вынужден был отступить, и на пленуме по моему поводу промолчал.

Июль 1991 года — внутренняя борьба в Политбюро ЦК КПСС интересует, кажется, только самих членов Политбюро.

XII.
Посла августа 1991 года Юрий Прокофьев занялся бизнесом — стал вице-президентом какого-то АО «Панорама» (на вопрос, чем занимался, отвечает — инновациями), затем возглавил АО «ТВ-информ»:

— Это была очень интересная работа. Вы, наверное, знаете, что стандартный телевизионный растр — это 625 строк, то изображение, которое при трансляции телепередач видит зритель. Еще 50 строк — технические. Их можно видеть только с помощью специальных декодеров, иногда через эти строки передавали какую-то служебную телевизионную информацию, а чаще всего они использовались впустую. И в какой-то момент мои товарищи из НИИ радио придумали передавать таким способом информацию для специальных потребителей на коммерческой основе. Создали АО, арендовали операторскую в телецентре, стали заниматься этим делом. Нашими услугами пользовались МВД и МИД — мы и посольствам какие-то вещи сообщали, и по федеральному розыску информацию давали.

В 2000 году Юрий Прокофьев за эту работу получил Госпремию РФ в области науки и техники. В 2004 году, после окончательного перехода федеральных телеканалов на цифровое вещание, «ТВ-информ» закрылся, Прокофьев возглавил «Фонд стратегической культуры» — такой маленький политологический институт. Сидит теперь, пишет аналитические записки непонятно кому.

XIII.
Похожий путь Гавриил Попов проделает через несколько месяцев после Прокофьева — уйдя в отставку, возглавил Международный союз экономистов и Вольное экономическое общество (это особняк на Тверской через дорогу от Музея революции) и стал президентом Международного университета, созданного по инициативе Джорджа Буша-старшего и Михаила Горбачева — в последнюю их официальную встречу, летом девяносто первого, Буш и Горбачев договорились об организации в США советско-американского университета, в котором работали бы советские преподаватели и учились бы советские студенты.

— Горбачев спрашивал меня, что я об этом думаю, я ответил, что создавать университет в Америке не нужно, потому что если наши преподаватели и студенты уедут в Америку, они там и останутся, и никакой пользы от этого не будет, поэтому лучше создать такой университет на американские деньги в Москве. Горбачев согласился, Буш тоже, а потом пришел Клинтон, и Америка перестала давать деньги. Приходилось самим находить, и Гусинский помогал, и Ходорковский, и сейчас где-то находим. Хороший университет, мне кажется, получился.

Занимает хороший университет бывшее здание Московской ВПШ на Ленинградском проспекте — Попов называет его единственным имуществом КПСС, которое досталось народу, а не Управлению делами президента.

XIV.
Еще Попов пишет книги, серию исследований по советской истории. Год назад вышла пятая книга, посвященная генералу Власову, — по словам автора, к этой теме он подошел случайно, когда задумался о том, почему Сталин, любивший устраивать открытые процессы, организовал над Власовым закрытый суд.

— Сталин был умным человеком и понимал, что открытый процесс поставил бы перед ним многие неудобные вопросы. За что судить Власова? За то, что он был гитлеровским наймитом? Но Гитлер отказывался с ним встречаться и хотел его расстрелять. Американским шпионом? Но американцы сами выдали его Сталину. Открытый процесс показал бы, что Власов был самостоятельной личностью, только использовавшей в своих интересах обстоятельства. Он был не большим предателем, чем Курбский. И когда я начал изучать документы, оставшиеся после Власова, я даже пожалел, что в 1989 году мы не использовали власовскую программу — более четкого изложения идей постиндустриального общества я, если честно, не видел. И мысли Власова о социальном государстве мне очень близки — это и есть настоящая социал-демократия.

На пиджаке у Попова — два значка: белый медведь и панда. Белого медведя ему подарили полярники на Северном полюсе, когда он там купался в проруби («Вокруг земной оси плавал»), панда — из Тибета. Попов уважает тибетскую медицину и часто ездит в Тибет.

XV.
Каждый год первого сентября президент Международного университета Гавриил Попов выступает перед студентами с большой («актовой») лекцией. В этом году выступал не первого сентября, а второго, потому что первого лекцию студентам читал Юрий Лужков. Попов продолжает с ним общаться, и даже служебный кабинет в мэрии на Тверской, 13, у него остался.

— Не могу сказать, что я даю ему какие-то советы, но на все его вопросы я отвечаю, как и он на мои.

У Юрия Прокофьева, в отличие от Попова, никаких преемников нет, и в здании горкома на Старой площади кабинета у него не осталось — приходится арендовать офис в жилом доме на Солянке, в минуте ходьбы от старого места работы. Но если задумываться о том, кто из них проигравший, а кто победитель, ответа не найдешь.


Версия для печати

АВТОРЫ
Леонтьев Ярослав
Топоров Адриан
Чарный Семен
Азольский Анатолий
Андреева Анна
Аммосов Юрий
Арпишкин Юрий
Астров Андрей
Бахарева Мария
Бессуднов Алексей
Бойко Андрей
Болмат Сергей
Боссарт Алла
Брисенко Дмитрий
Бутрин Дмитрий
Быков Дмитрий
Веселая Елена
Воденников Дмитрий
Володин Алексей
Волохов Михаил
Газарян Карен
Гамалов Андрей
Галковский Дмитрий
Глущенко Ирина
Говор Елена
Горелов Денис
Громов Андрей
Губин Дмитрий
Гурфинкель Юрий
Данилов Дмитрий
Делягин Михаил
Дмитриев-Арбатский Сергей
Долгинова Евгения
Дорожкин Эдуард
Дудинский Игорь
Еременко Алексей
Жарков Василий
Йозефавичус Геннадий
Ипполитов Аркадий
Кашин Олег
Кабанова Ольга
Кагарлицкий Борис
Кантор Максим
Караулов Игорь
Клименко Евгений
Ковалев Андрей
Корк Бертольд
Красовский Антон
Крижевский Алексей
Кузьминская Анна
Кузьминский Борис
Куприянов Борис
Лазутин Леонид
Левина Анна
Липницкий Александр
Лукьянова Ирина
Мальгин Андрей
Мальцев Игорь
Маслова Лидия
Мелихов Александр
Милов Евгений
Митрофанов Алексей
Михайлова Ольга
Михин Михаил
Можаев Александр
Морозов Александр
Москвина Татьяна
Мухина Антонина
Новикова Мариам
Носов Сергей
Ольшанский Дмитрий
Павлов Валерий
Парамонов Борис
Пахмутова Мария
Пирогов Лев
Пищикова Евгения
Поляков Дмитрий
Порошин Игорь
Покоева Ирина
Прилепин Захар
Проскурин Олег
Прусс Ирина
Пряников Павел
Пыхова Наталья
Русанов Александр
Сапрыкин Юрий
Сараскина Людмила
Семеляк Максим
Смирнов-Греч Глеб
Степанова Мария
Сусленков Виталий
Сырникова Людмила
Толстая Наталья
Толстая Татьяна
Толстой Иван
Тимофеевский Александр
Тыкулов Денис
Фрумкина Ревекка
Харитонов Михаил
Храмчихин Александр
Черноморский Павел
Чеховская Анастасия
Чугунова Елена
Чудакова Мариэтта
Шадронов Вячеслав
Шалимов Александр
Шелин Сергей
Шерга Екатерина
Янышев Санджар

© 2007—2009 «Русская жизнь»

При цитировании гиперссылка на www.rulife.ru обязательна

Расскажи о сайте: