Русская жизнь
Новости издательстваО журналеПодписка на журналГде купить журналАрхив
  
НАСУЩНОЕ
Драмы
Хроники
БЫЛОЕ
«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»
Топоров Адриан 
Зоил сермяжный и посконный

Бахарева Мария 
По Садовому кольцу

ДУМЫ
Кагарлицкий Борис 
Cчет на миллионы

Долгинова Евгения 
Несвятая простота

ОБРАЗЫ
Ипполитов Аркадий 
Ожидатели Августа

Воденников Дмитрий 
О счастье

Харитонов Михаил 
Кассандра

Данилов Дмитрий 
Пузыри бытия

Парамонов Борис 
Шансон рюсс

ЛИЦА
Кашин Олег 
«Настоящий диссидент, только русский»

ГРАЖДАНСТВО
Долгинова Евгения 
Похожие на домашних

Толстая Наталья 
Дар Круковского

ВОИНСТВО
Храмчихин Александр 
Непотопляемый

МЕЩАНСТВО
Пищикова Евгения 
Очередь

ХУДОЖЕСТВО
Проскурин Олег 
Посмертное братство

Быков Дмитрий 
Могу

ГРАЖДАНСТВО Страхи
на главную 24 сентября 2008 года

Быдло

Как оно замычало


Художник Дмитрий Коротченко

То был типичный кухонный треп. И водка — хотя нет, кажется, коньяк. Инга — малахольная филологическая барышня, с которой Боря тогда жил, — наделала к нему горячих бутербродиков с сыром, щедро сдобренных какой-то приправой цвета ржавчины. Противень с бутербродиками остывал на высокой книжной стопке. Из-под жестяного бока выглядывал корешок солидной научной книжки «Русско-еврейский диалог». Название очень подходило к случаю.

— Ну, нет же, Миша, ты как-то не так все это понимаешь, — Боря делал сложные движения руками, как бы пытаясь одновременно опрокинуть рюмашечку, дотянуться до бутербродика и переспорить собеседника. — Ты сводишь субкультуру к языку, а это одна из практик...

Не свожу, — возразил я, берясь за недоеденный бутер, — я говорил о критерии, а не об определении. Субкультура порождает свой язык. Есть свой язык — есть субкультура. Нет языка — нет субкультуры.

— Ну, так ты, значит, все-таки определяешь, — Боре все-таки удалось выпить, и теперь ему осталось только закусить и переспорить. Обе задачи были, в общем, разрешимыми. Я устал, и мне не хотелось гавкаться по поводу того, что такое культура вообще и субкультура социального слоя в частности. Дурацкая ведь тема. Лучше выпить по последней и уже начинать собираться.

Но Боре приспичило. Он никак не мог отцепиться, не спеленав меня предварительно ниточками своей аргументации полностью и окончательно, как куколку.

Смотри, — он цапнул бутербродик, но зубы не вонзил, ему было важно сказать. — Субкультура может порождать жаргон. Ну там словечки разные, выражения. Но то же самое происходит и в любой компании, даже в большой семье. Даже намеки на общую историю, на какие-то случаи из жизни, это тоже часть языка...

Язык полноценной субкультуры, — сказал я, судорожно ища в уме, на какого бы авторитета сослаться, потому что мысль была моя собственная, следовательно, дешевая и малоуважаемая, — должен содержать четыре специальных слова. Если они есть — это она. Если их нет — нет.

И што за шлова? — Боря, наконец, принялся за бутербродик, с видимым трудом откусывая остывшее.

Во-первых, — начал я, наливая себе последнюю, — два оценочных суждения. Слова со значением «хорошо» и «плохо». То есть в рамках данной субкультуры хорошо и плохо. Ну, например, у фидошников это «рулез» и «саксь». Интернет-жаргон это подхватил. Или, скажем, «трефа» и «кошер». Или «кайф» и «лажа»...

Допустим, — Боря перехватил емкость со спиртным и накапал себе. — Но это еще не субкультура.

Да, — сказал я. — Нужны еще два слова, обозначающие носителя этих качеств. Человека, который свой, правильный и хороший, — и человека, который чужой, неправильный и плохой. С точки зрения этой субкультуры, разумеется. Если этих слов нет, это еще не она. Ну, например, у хиппи — «хипарь» и «цивил»... Или там...

Сейчас ты скажешь — «еврей» и «гой», — предупредил Боря, опасаясь возможной бестактности с моей стороны. — Кстати, так никто не говорит, сейчас это чисто антисемитский жаргон...

Ага, — разговор начал меня занимать. — Дальше система развивается: есть просто чужой, а есть маркированный противник. Например, «антисемит».

Ну да, что-то такое, — Боре, как все-таки интеллигенту, стало интересно развить мысль. — Но тут не всегда так. Для компьютерщика, скажем, чужой — это «юзер», а «ламер» — не противник, а просто надоедливый и малограмотный юзер с амбициями и без культурного, так сказать, капитала...

Не совсем, — начал поправлять я Бориса, который в интернетном жаргоне разбирался не шибко, но тут неожиданно вступила Инга.

Еще «натурал», — сказала она почему-то обиженно. — Они так нас называют.

Геи? — зачем-то уточнил Борис. — Миша их сейчас назовет... — он опять покосился на меня, как бы заранее опасаясь бестактности и ожидая ее.

Вот так и назову. Пи... — начал я, но Боря взмахнул руками, отметая.

Ну вот! Сам же в таких случаях говоришь — как соберутся интеллигентные люди, так обязательно начнут или еврейский вопрос обсуждать, или гомосятину! Может, хватит? Мы же не быдло!

— О, кстати, хороший пример, — мстительно вставил я. — Быдло.

∗∗∗

Есть вещи, которых бояться не стоит, потому что они нестрашные, ну или не очень. Темнота, собаки, пауки, узкие пространства. Человек, который боится чего-то такого, считается больным. Его лечат — или терпят «какой он есть», пытаются как-то помочь преодолеть страх.

Есть вещи, которых бояться стоит, потому что они страшные, и даже очень, но если ты их все-таки не испугаешься, тобой будут восхищаться, даже если и не одобрят. Например, прыгнуть с парашютом или отказаться давать показания человеку в форме. Тот, кто не испугался подобного, может, конечно, получить в свой адрес косой взгляд, и больным его, может, назовут — но неискренне, с завистью. Потому что понятно ведь: он как раз не больной, у него, наоборот, здоровья до фига, вот и геройствует. Это такая роскошь, типа, «не каждый может себе позволить».

Между постыдными слабостями и геройством лежит серая полоса социально дозволенных и разрешенных страхов. Бояться — в разной степени, в разном стиле — можно начальника, пули, повышения цен на бензин. Одно время было комильфо бояться атомной бомбы, на Западе так до трясучки и рытья убежищ, сейчас это не принято и считается патологией. Ну и так далее, список велик.

Из этой схемы не то чтобы выламывается, но все-таки выделяется группа фобий и страхобоязней, не просто разрешенных к переживанию, а специально рекомендованных и даже выращиваемых в душе, как цветы в кадке.

Прежде чем продолжить, потянем за слова «разрешенные» и «рекомендованные». Разрешающая и рекомендующая инстанция — это, как правило, всякие сообщества и коллективы, которые имеют над людьми определенную власть. Начиная от семьи и кончая классами, нациями, социальными слоями и так далее. Заинтересованы они в основном в том, чтобы человек оставался им подчинен, не рыпался и не позволял себе особо недовольничать, в своих проблемах винил прежде всего себя и так далее. Для этого вырабатывается особая система пугалок и страшилок.

Универсальная схема социальной страшилки проста. Люди делятся на два класса: хорошие и хреновые. Хорошим хорошо, а хреновым хреново. Те, кому хорошо, должны держаться более или менее вместе, крепя оборону от хреновых, которые хотят занять их место. Еще лучше — самим на хреновых напасть и отнять у них последнее, чтобы лишить их самой возможности чего-то хотеть.

Российское общество, хромое и корявое, тоже с грехом пополам выработало таковую систему. Эта система уродлива, но уж какая есть.

К девяностым годам Россия подошла более или менее эгалитарной страной. Социально-имущественные различия, конечно, были, но скорее количественные, чем качественные. У одних было «больше», у других «меньше», но то, что было, было примерно одним и тем же. Конечно, счастливый владелец джинсов, машины или дачи в Барвихе надмевался над советским инженером за сто двадцать рублей, как некий бог, но по сути разница была невеликой. Потому что инженеришка джинсы имел хоть и болгарские, но все-таки того же вида, на машину копил, и к тому же имел собственную гордость. А уж когда началась перестройка, инженеришка пупырился, думая, что сейчас ему дадут, наконец, заработать.

Думал он так зря. Потому что социально расслаивать Россию начали не с создания класса богатых, а с создания класса бедных.

Сейчас никто не придает особого значения тому факту, что все усилия тогдашних властей — как государственных, так и «властей дум» — были направлены не на обустройство класса богатых людей, а на создание искусственной нищеты, насильственного опускания целых социальных слоев. По масштабу это было сравнимо с гражданской войной, разрухой и коллективизацией разом. Бедность масс была главной, если не единственной целью реформ — причем бедность как материальная, так и культурная, и социальная. Людей буквально калечили, сознательно и целеустремленно.

Как делали быдлом? Мы знаем о массовых технологиях — типа закрытия производств, удушения налогами, гуляй-вольная бандитам и прочее. Еще страшнее это выглядело на индивидуальном уровне, на конкретных людях. Лишиться всего мог буквально, буквально каждый, причем из-за ерунды или вообще «нипочему». «На него повесили долги и включили счетчик» — фраза из того времени, жуткий денотат, которой лучше к ночи не вспоминать. Но могло быть и куда проще, «без ужасов». Вот вчера ты жил, никого не трогал, берегся от всех напастей и ни во что не лез — а тут верная, любящая жена, подсев на рекламу, снесла все семейные сбережения во «Властелину». Или, скажем, сын сторчался и начал таскать из дому все ценное. Или просто — муж ушел из дому и не вернулся, потом пришли какие-то люди с документами на квартиру... Что-то такое могло случиться всегда, в любой момент, включая самых что ни на есть высокопоставленных шишек, залетевших под какую-нибудь раздачу.

Одновременно в общество ведрами вливали страх и ненависть по отношению к бедным. Бедные — которых, напоминаю, тогда же и штамповали в массовом порядке — были объявлены врагами общества, носителями проклятых коммунистических идеалов, природными черносотенцами, будущими погромщиками, людоедами и просто собаками (тогда было принято слово «шариков»). Но главным было слово «быдло» — вообще-то полонизм, подлый, как все польское. Слово это стали бешено пиарить — так, чтобы людей корежило, корчило от страха и ненависти. Образами «голытьбы» и «быдла», которое вот-вот подымет страну на вилы, если не держать его в железной узде, кормили досыта, впихивали в мозг под давлением, как французскому гусю через трубку. Страхом и ненавистью пичкали отовсюду — как по федеральным телеканалам, так и из элитных модных журналов для молодых негодяев, с их посылами типа «лучше быть геем, чем нищебродом», «наркотики лучше нацизма» и т. д.

Так формировался класс, который очень хочется назвать, по аналогии, «шляхтой», но который сам себя именовал «небыдлом» и «приличными людьми». Не обязательно это были богатые или хотя бы обеспеченные. Скорее, там сбились особо падкие на пропаганду быдлоненавистничества. Какая-нибудь интеллигентная старушка, у которой реформы съели сбережения, пенсию, даже жизнь детей, могла трястись от быдлоненавистничества не хуже какого-нибудь скоробогача, выковыривающего из кривых зубов остатки рябчика с ананасом.

Что касается «собственно богатых», они относились к «быдлу» с несколько большим пониманием, хотя и безо всякой любви. Каждый «успешный человек» того времени про себя знал, что избежал горчайшей участи не по уму и заслугам, а благодаря случаю и обстоятельствам. И что он ничем не лучше тех, кого выбросило за борт — и кого он сам бил по пальцам, чтобы они на борт не влезли. Но, разумеется, оказаться в рядах нищего быдла новый богатый класс боялся отчаянно, дико.

Последствия этого страха были парадоксальны.

С одной стороны, перспектива «остаться без всего» вызывает в уме ту идею, что кровную копеечку надо спрятать, прикопать — например, положить на счет в каком-нибудь надежном западном банке, а еще лучше — в банку стеклянную, и закопать, на черный-то день. С другой — тот же самый страх провоцирует траты, желание постоянно покупать дорогое и блестящее, жрать в дорогих ресторанах и каждое воскресенье летать за границу, дабы доказать самому себе и окружающим, что ты не нищий, не нищий, ни в коем случае не нищий.

На это последнее — убеждение себя и окружающих, что ты в безопасности и не заражен — работала, например, тогдашняя индустрия увеселений, все эти клубы-рестораны, набитые охранниками, с жесточайшим фейс-контролем, металлоискателями на входе и чуть ли не рентгеном. Помимо прагматического смысла всех этих мер (тогда кровь лилась ведрами), они имели и символическую составляющую, а именно карантинную.

Я хорошо помню, как впервые тыркнулся в какой-то кабак, доселе доступный, — и у меня потребовали «клубную карточку», потому что жральня, оказывается, перешла на «клубную систему». В другом месте мне — с заранее заготовленной брезгливой гримаской — подали меню с тридцатидолларовым кофе-эспрессо. Как мне объяснили впоследствии, это была «отсекающая цена» — то есть чтобы быдло вроде меня в заведение не ходило, и за это мое отсутствие кто-то переплачивал за чашечку вдесятеро. Про бушевание фейс-контроля уже молчу: его в те годы не практиковал только ленивый. Ощущение было, как будто в страну пришла эпидемия, и немногие здоровые готовы платить и унижаться, чтобы уберечься от бушующей вокруг заразы. Пир во время чумы, в самом прямом смысле.

Несколько слов стоит сказать о «естественном милосердии» и милости к падшим. Как показывает историческая практика, сочувствие к нищете и реальная помощь нищим возможны только в двух ситуациях. Либо когда перспектива нищеты для богатого человека является настолько маловероятной, что он может относиться к нищим как к существам иной породы, вроде собачек, которых жалко. Либо в обществе восточного типа, где царит спокойный фатализм и понимание того, что все дела человеческие в руках судьбы, «кисмет». В России же не было ни того, ни другого. Милосердия, соответственно, тоже.

Липкий ужас перед быдлом несколько спал в конце девяностых, после дефолта. Ощущение миновавшей опасности оздоровило моральный климат, а произошедшее тогда же окончательное — хотя и грубое — социальное расслоение довершило дело.

Страна четко разделилась на быдло — которое навсегда быдлом и останется, быдлом и помрет, а если и будет воспроизводиться, то только в качестве быдла — и тех, кто удержался на краю. Упасть вниз, в нищету, можно и сейчас, но для этого все-таки надо сделать хоть пару шагов своими ножками, а не просто «влететь».
Оставшаяся на светлой стороне жизни часть российского населения немедленно начала вырабатывать новые страхи.

∗∗∗

— Мы не быдло, — сказал Боря, наливая уже пятую последнюю. — А кто мы, собственно?

До этого мы успели слегка поругаться, как бы помириться и доесть бутербродики.

— Вот я, — вздохнула Инга, — офисный планктон. А ты, Боря — люмпен-интеллигент. А ты, Миша, вообще черт знает что.

Мы посмотрели друг на друга. У всех нас было что-то вроде работы, какие-то интересы, своего рода успех, и даже некое подобие будущего. Зато мы точно знали, что там, за окном, в ночи, живут и ходят люди, у которых всего этого нет и не предвидится. Просто Боря это принимал, а я нет.

— А, ладно, давай выпьем, — сказал Боря, понимая, о чем я думаю. — За субкультуру понимания. Все-таки мы люди одного круга, как ты это ни называй. Ты можешь сколько угодно говорить, что есть какой-то народ, в который ты входишь. На самом деле этот твой народ тебя в электричке зарежет.

— Извини. Пожалуй, мне хватит, — сказал я. — Счастливо, Борис. Счастливо, Инга. Вы очень хорошие. Я пойду.

На улице было холодно.


Версия для печати

АВТОРЫ
Леонтьев Ярослав
Топоров Адриан
Чарный Семен
Азольский Анатолий
Андреева Анна
Аммосов Юрий
Арпишкин Юрий
Астров Андрей
Бахарева Мария
Бессуднов Алексей
Бойко Андрей
Болмат Сергей
Боссарт Алла
Брисенко Дмитрий
Бутрин Дмитрий
Быков Дмитрий
Веселая Елена
Воденников Дмитрий
Володин Алексей
Волохов Михаил
Газарян Карен
Гамалов Андрей
Галковский Дмитрий
Глущенко Ирина
Говор Елена
Горелов Денис
Громов Андрей
Губин Дмитрий
Гурфинкель Юрий
Данилов Дмитрий
Делягин Михаил
Дмитриев-Арбатский Сергей
Долгинова Евгения
Дорожкин Эдуард
Дудинский Игорь
Еременко Алексей
Жарков Василий
Йозефавичус Геннадий
Ипполитов Аркадий
Кашин Олег
Кабанова Ольга
Кагарлицкий Борис
Кантор Максим
Караулов Игорь
Клименко Евгений
Ковалев Андрей
Корк Бертольд
Красовский Антон
Крижевский Алексей
Кузьминская Анна
Кузьминский Борис
Куприянов Борис
Лазутин Леонид
Левина Анна
Липницкий Александр
Лукьянова Ирина
Мальгин Андрей
Мальцев Игорь
Маслова Лидия
Мелихов Александр
Милов Евгений
Митрофанов Алексей
Михайлова Ольга
Михин Михаил
Можаев Александр
Морозов Александр
Москвина Татьяна
Мухина Антонина
Новикова Мариам
Носов Сергей
Ольшанский Дмитрий
Павлов Валерий
Парамонов Борис
Пахмутова Мария
Пирогов Лев
Пищикова Евгения
Поляков Дмитрий
Порошин Игорь
Покоева Ирина
Прилепин Захар
Проскурин Олег
Прусс Ирина
Пряников Павел
Пыхова Наталья
Русанов Александр
Сапрыкин Юрий
Сараскина Людмила
Семеляк Максим
Смирнов-Греч Глеб
Степанова Мария
Сусленков Виталий
Сырникова Людмила
Толстая Наталья
Толстая Татьяна
Толстой Иван
Тимофеевский Александр
Тыкулов Денис
Фрумкина Ревекка
Харитонов Михаил
Храмчихин Александр
Черноморский Павел
Чеховская Анастасия
Чугунова Елена
Чудакова Мариэтта
Шадронов Вячеслав
Шалимов Александр
Шелин Сергей
Шерга Екатерина
Янышев Санджар

© 2007—2009 «Русская жизнь»

При цитировании гиперссылка на www.rulife.ru обязательна

Расскажи о сайте: